Во время вечерних посиделок на майских праздниках в Татрах мы вспоминали рассказ “Снежный плен” в компании, где был и автор этого замечательного рассказа, Шура Кашель. Я решил опубликовать рассказ целиком, он очень хорош и как пособие альпиниста, и как литературное произведение. Особенно в этот раз я прочувствовал концовку рассказа, очень сильно напомнивший последние кадры шедеврального фильма Сержио Леоне “Однажды в Америке”.

Вступление

Вернуться к идее снова записать историю, более, чем десятилетней давности, меня натолкнул недавний конкурс статей на тему «Как я выжил» на сайте «risk.ru». Кроме того, 2007 год стал уже пятым – без моего друга, напарника и участника событий, которые тогда еще более сплотили и без того крепкую дружбу, и хотелось даже просто в дань памяти о нем, наконец, закончить этот рассказ. К огромному сожалению, рукопись, составленная «по горячим следам» исчезла, как и многие другие записи, вследствие моих многочисленных переездов, и теперь многие детали потускнели в памяти или совсем стерлись. Благо, осталась дюжина нехитрых подсвеченных фото, сделанных битой «мыльницей», пригодной, разве что, для исследования явления дифракции. Постараюсь максимально точно воссоздать события, насколько это возможно. Жаль только, что ни с кем, кто был ими охвачен, у меня нет для уточнения ни какой связи.

Думаю, что даже мелкие детали важны – здорово, когда у восходителя есть возможность поучиться на чужих ошибках. Как здесь – через призму времени, опыта и анализа.

Итак…

Сборы

Бывает очень тяжело пошатнуть точку зрения человека убежденного, в силу своего опыта и знаний. А Ромка, как раз, был человеком знаний широких и глубоких, весьма выделяющимся на общем фоне. И уж практически в большинстве возможных сфер интересов он ориентировался и имел точку зрения. Тем более – что уж говорить об альпинизме – Ромка не задолго до этого переехал в Киев из Алма-Аты и сформировался, как альпинист, именно в алма-атинском пресловутом ЦСКА. И именно по этому предложение «сходить в зимние Карпаты» вызвало у Ромки ироническую улыбку: «Что можно делать молодому, перспективному, амбициозному альпинисту (пересекавшему пятикилометровый рубеж высоты и сложность двоечных маршрутов) на холмах, поросших лесом и посыпанных снегом!?». Именно так Ромка и воспринимал Карпаты. В конце концов, мне удалось своими рассказами о суровой зиме и местном колорите посеять в нем сомнения. Ведь он, как и я, с детства бредил «высокошироткой», как и я воспринимал Карпаты последним бастионом национальной культуры, почти не тронутым нивелирующими волнами новой истории. Со временем он, как и я, увидел в зимних Карпатах идеальное место для ковки будущих альпинистов-высокоширотников, не имеющих возможности, до поры до времени, выезжать на севера.

А вот Серегу, в отличие от Ромки, долго убеждать не пришлось. Он, имея до того лишь небольшой летний восходительский опыт на абхазском Кавказе, давно уже «рвался в бой», но не находил себе напарника, пока не обнаружил его в своем однокурснике. Во мне, то бишь. Серега хотел ну, хоть куда-то. Карпаты – почему бы и нет!

Вот так и сложился состав боевой группы, собравшейся в небольшую зимнюю горную страну в самом центре Европы. Географически, конечно (в одном из вариантов его вычисления) :-)

Конкретную цель с Ромкой мы имели возможность обсуждать на совместных тренировках, пока, однако, я не получил сложную травму ноги, катаясь в полночь на скейте по коридорам своего общежития. Тогда обсуждения переместились ко мне в комнату в общаге, где и Сереге было удобнее подключаться. Да и времени свободного прибавилось.

Перспективы были потрясающими. Студенческие каникулы диктовали дату выезда всего через три с половиной месяца. Это для человека с переломом кости, отделением фрагмента, повреждением нерва и сухожилия. Добрый доктор обещал мне пожизненную хромоту. Как вариант – «клин клином». То есть, нужно было через острую боль интенсивно разрабатывать ногу. В горы мне хотелось очень, и хромать – наоборот – очень не хотелось. По этому мои собратья авиаторы, забредающие на наш стадион в темное время суток, могли созерцать довольно странного субъекта, можно сказать иноходца, что, типа, бегал и, типа, ногами и даже иногда двумя, сопровождая это всякими мантрами, среди которых цензурных было весьма не много. Такая вот вивисекция и заклинания врача моей ноги всякими блокадами, мазями и массажами позволили мне быть относительно ходячим к моменту выезда. А если вам доводилось в середине девяностых слышать о завывающих по ночам монстрах в районе «Отрадного»1, то теперь вы знаете, откуда ноги растут :-)

Конкретная цель для меня выкристаллизовалась задолго до того. На самой Говерле и Петросе зимой я уже был неоднократно. Оставалось замкнуть в траверсе еще три, превышающие 2000 м вершины, лежащие в самом высоком хребте украинских Карпат – Черногорском. Зимой, конечно. Ибо, вряд ли, что может интересовать альпиниста в Карпатах в другое время года, в плане восходительских ресурсов. Да и это Ромка до определенного момента держал под сомнением.

Тут в самую пору вспомнить о нашем снаряжении. Необходимость самого злобного вооружения мне пришлось отстаивать. Но выше головы не прыгнешь, и в итоге мы были вооружены отечественной палаткой Лотос (весьма прогрессивной, по тем временам, своими дюралевыми дугами, полусферической формой, большим тамбуром, абсидой и двумя входами). Далее – неслабыми дюралевыми ледорубами питерской экспериментальной судоверфи, видавшим виды примусом «Шмель» (испытывая и взрывая который, на общажной кухне, мы пару раз едва не спалили общежитие), ижевскими кариматами, какими-никакими спальниками (на вате и синтепоне). С рюкзаками все обстояло намного лучше: у Ромки и Сереги были полужесткие анатомики (Хайландер и Нордмонстр), а у меня – авизентовая «труба» производства феодосийского парашютного завода. Особо устрашающий вид нам придавали наши с Серегой цельные закрытые бахилы и затертый тридцатиметровый статик «рыбачка». Да… тогда мы еще не были избалованы хай-теком, со всеми его гортексами, кордюрами, капротеками и т.д.. «Росли» мы на брезенте, капроне, «болонье», коже и синтепоне. Хотя, надо заметить, Ромка уже был счастливым обладателем пластиковых «Кофлачей», которые он привез из Алма-Аты. Сублиматами, концентратами и «быстрыми» продуктами мы тоже не были тогда избалованы, но вот на консервы, гречку и овсяные хлопья, сушеный картофель и сухое молоко с сухофруктами и орехами завсегда можно было положиться. Особой заморочкой было несколько бутылок хитро минерализованной воды, которую я добыл в профилактории, где лечил свою ногу.

Вот с таким не хитрым скарбом и боевым настроем мы готовы были отправиться в путь, покинув наш родной Киев.

Дорога

К сожалению, дорога плохо запомнилась в череде неисчислимых выездов. Только помню, как, опаздывая, неслись мы с Ромкой под тяжеленными рюкзаками мимо привокзального рынка, которого давно уже нет, как вбегали через южный вход крытого перехода, где сейчас сверкает стеклом и металлом Южный Вокзал. Сердце просто разрывалось от перегрузки. А в поезде нас уже ждал Серега в забавной «моджахедке»2, которую ему пошила бабушка из ненужных шарфиков. Уже в поезде мы сушились, взмокшие от экстремального кросса и переукладывали рюкзаки, расфасовывая вещи. А ранним серым утром нас ждал обледеневший перрон Коломыи, где мы пересели на раховский дизель пролетарского цвета, забитый селянами, лыжниками и отдыхающими карпатских турбаз.

Ромка с Серегой впервые наблюдали, как шумный дизель, поворот за поворотом, тоннель за тоннелем набирал высоту, а вокруг, выше и выше, вставали заснеженные вершины, поросшие густым лесом, с редкими прогалинами полонын3 и разверзались глубокие ущелья с бурлящими потоками в обледенелых берегах. Вот, на конец, и Лазещина – наша станция высадки, или, как ее еще называют, Зимир. Ромка в очередной раз смеется, увидев, выходящих из дизеля туристов с веревкой, кошками и ледорубами. Мол, нашли ребята место в альпинистов поиграть! Можно было бы и чем-то более полезным рюкзаки нагрузить. Отсюда и начались наши подходы…

Подходы

Относительно скоро мы пробежали населенный пункт и оказались на посту аварийно-спасательной службы у шлагбаума. Суровые, как обычно, дядьки спасатели зарегистрировали наше вторжение на территорию карпатского биосферного заповедника просто на куске газетного листа, поскольку журнал не нашелся. Однако паспорта были проверены, поскольку мы входили в приграничную зону. Так же, как обычно, суровые дядьки взяли с нас обещание расположиться в приюте Козмещик и не подниматься на Говерлу выше границы леса. Как я не пытался вытянуть хотя бы намек о причине запрета, а ответа не добился. Конечно же, мы собирались воплощать свои планы, а не изводить каникулы и деньги на подсчет местного поголовья ворон вокруг приюта. Все равно всегда запрещают. Но хотелось узнать – к чему готовиться: к обложным туманам, пурге, обильным снегопадам? В Карпатах любой вариант может залипнуть и на неделю. А может высокая лавинная опасность? Судя по склонам и кружащимся в воздухе неестественно большим снежинкам, снега сейчас было предостаточно. Вот так мы и отправились в неизвестность, в которой, зачастую, между бытием и небытием лишь экспириенс…

— Ага!!! А Изя предупреждал: кошки брать НУЖНО! Карпаты – горы!

Я с досадой воткнул палки в остатки снега на тропе. Буквально начиная с того места, где тропа покидала горизонтальную плоскость и круто взлетала по просеке на гребень, уходящий к Говерле, под ногами нарисовался лед. И только на тропе. Попытки обойти его показали бесполезность этой затеи: просека разрезала довольно густой лес и, вне тропы, слабый наст проламывался. Недавняя оттепель насытила водой и сгладила тропу, а последовавший заморозок сковал ее льдом. И, как это не смешно, нам пришлось рубить ступени, где нельзя было обойти наледь из-за элементарного отсутствия кошек.

Ромка как-то сразу поверил в суровость Карпат. Очень скоро нам с ним захотелось присесть отдохнуть. А потом – еще, и снова. И чем дальше – тем чаще. Короче, ноги не шли, и дышалось как-то не очень. При всем при этом Серега скакал вокруг нас под столитровым рюкзаком просто каким-то архаром или тгднским конем. Нам ни чего не оставалось, как объявить свою годину позора перед новичком приступом атипичной низотной горняшки4, косящей бывалых на полутора километровой высоте, а новичков награждающей эйфорией и приливом сил.

Это тянулось бесконечно долго, пока нас не накрыла ночь. Я ни как не мог понять, как это до сих пор мы не дошли до колыб5, где мы собирались стать на ночевку. Мы единодушно решили ставить палатку на первом встречном выполаживании. Когда такое, наконец, появилось – мы с облегчением взялись ровнять площадку, ставить палатку и все, что за этим следует. Меня так накрыло, что я даже отказался разделить трапезу и «отъехал» раньше других. Однако, затем, часто врубался ночью от ощущения, что вокруг палатки что-то постоянно ходит.

На утро выяснилось, что такое ощущение было не только у меня, хотя ни каких явных следов мы не нашли по близости. Все проголосовали за то, что это была Рысь. Встав, мы быстро поели и собрались. Бивак располагался у крутого пятиметрового взлета, за которым, не более, чем в ста метрах, стояли колыбы. Вот так нам не хватило вдохновения вечером дойти до более комфортных условий ночевки всего ничего. За ночь погода наладилась: тучи разбрелись, прекратился редкий снег, поднялось давление, и мороз ощутимо покрепчал. Вот такое приятное начало дня нас ожидало. Хотя нужно заметить, что мороз в –20…–25°С, в солнечную погоду в Карпатах, как и многих других горах, практически не ощущается, но это не отменяет необходимости поглядывать за носами-щеками – своими и сотоварищей. С самого утра наше с Ромкой самочувствие кардинально изменилось – мы были в прекрасном расположении духа, бодры и готовы на всевозможные свершения. Вот так вот, встречая первые лучи солнца, золотящие искристые склоны, мы и вышли на подъем.

Выход на траверс

Вскорости за колыбами проходила граница уже поредевшего леса, постепенно переходящего в альпийку (жереп по-местному)6, спрятанную, до лета, под снегом. Постепенно открывался горизонт, весь в заснеженных хребтах с черными пятнами леса.

Сейчас мороз, скрепляющий наст, делал джереп абсолютно безопасным, но во время оттепели запросто можно с головой уйти под снег в крону карликовой сосны или можжевельника, если ты без снегоступов или лыж. Это может сильно «съесть» темп. Сучки корявых стволов запросто могут расправиться с вашими бахилами или самосбросами, а случись провалиться на склоне во время движения – ноги ломаются на раз.

Мы довольно быстро начали набирать высоту, выйдя на открытый склон. Но тут я заметил, что мы с Ромкой сильно убегаем вперед. Я дождался Серегу. Он регулировал длину палок. Затем он снова остановился избавиться от лётного комбеза – слишком уж теплого для такой погоды. Пока Серега собирался и отдыхал, можно было полюбоваться красавицей-Говерлой, искрящейся в лучах взошедшего солнца. Ромка, тем временем, все удалялся, успевая рисовать ледорубом на снегу «глазастые треугольники». Открывшийся вид, с одной стороны, завораживал, а с другой – наполнял энергией и толкал вперед.

Однако и после этого темп Сереги не выровнялся. В месте, где плавный подъем гребня преломляется и переходит в ступенчатый, мы все и собрались. Я посмотрел на Серегу – он выглядел не важно. Теперь настала его очередь изображать клемающегося. У меня родилась идея сбегать на вершину, забросить туда свой рюкзак – потом спуститься к ребятам и разгрузить Серегу. Я попросил Ромку идти замыкающим и присматривать за ним и стартовал. Довольно скоро был уже на вершине. Как обычно, к этому времени, крест и стела обросли фирновыми «янголами»7.

Неподалеку были видны остатки разрушенной ветром иглу. Укрывшись от умеренного, но морозного ветра за остатками снежной кладки, я залег перевести дух и ободрать сосульки, намерзшие на усах и бороде, и минут через пятнадцать уже бежал вниз, оставив рюкзак у стенки.

Лавируя между застругами, глиссируя по жесткому фирну, я, наконец, добрался до уступа, с которого просматривалось ребро вершинной пирамиды вниз до седла с жандармом. Почему-то удалось рассмотреть лишь одну движущуюся фигуру – стремглав тут же кинулся вниз, притормаживая ледорубом. Фигурой, что не странно, оказался Ромка. Он самоуглубленно и размеренно набирал высоту.

— Где Серега!?

Ромка удивленно обернулся и развел руками:

— Он же все время шел за мной – я слышал его шаги!

— На кой вы поменялись!?

— Он несколько раз прилег отдохнуть, а потом сказал, что его попустило, и что он нормально будет идти сзади…

Я только досадно махнул рукой и поехал дальше вниз. Невысоко над седлом, за одним из застругов укрывшись от ветра, лежал Серега. Он не отреагировал на звуки моего приближения – я тут же принялся его тормошить.

— Шура, все нормально – я просто отдыхал и немного отключился.

Серега попытался виновато улыбнуться.

— У тебя крыша совсем поехала? Ты нас «ожмурить» решил!? Зачем ты поменялся?

Мое негодование быстро сошло на нет – нужно было быстро уходить с этого мало уютного ребра, что мы, уже совместными силами, и поспешили сделать.

2061,5 м. На вершине нас ждал Ромка. Я поздравил ребят с первым посещением «украинской Фудзиямы». Мы сделали несколько снимков замерзающей «мыльницей» (с другим аппаратом у нас не сложилось), передохнули за снежной кладкой и начали спуск по противоположной стороне высшей точки Восточных Карпат.

Теперь мы уже шли пучком, не разрываясь, поглядывая друг за другом, хоть это и значительно снизило темп. Время уже значительно перевалило за полдень. Погода шептала: было ясно и солнечно, ветер не более 10 м/с. Только мороз крепчал. Мы были уже на Черногорском хребте, траверсировали невысокую вершинку, затем Брецкул и Пожежевску. На выходе к траверсу западного склона Данцижа, который ведет к ключевой вершине – Туркулу, нас застал вечер. Мы успели присмотреть на западном склоне хребта замечательную мульду между склоном и скальным останцем. Место было защищено со всех сторон от ветра и снега для устройства удобного бивака было предостаточно.

Было сказочно красиво. С зубцов останца открывался вид на фееричный закат.

Хотя над нами и было ясное небо с первыми сочными звездами, но солнце опускалось в тонкую багровую ленту, подчеркивающую горизонт на западе. Как ни любуйся, но такой закат не мог не насторожить – он предвещал завтра ветреный день. Мы быстро выровняли площадку под палатку, частично заглубив ее в снежный наддув. Очень скоро над нами развернулось антрацитовое небо, сплошь усеянное неисчислимыми созвездиями. Звезды мерцали, переливались и достигали просто невероятных размеров. Но нам было не до любования – нужно было раскочегарить упрямый примус на этом морозе, который по ощущениям уже перевалил за тридцатку. Пальцы коченели и плохо слушались. Мне невольно вспомнились мучения со «Шмелем» в горах Чукотки, там, правда, мороз был почти вдвое сильнее. Примус то ревел, как раненный бизон, то чихал и давился. В какой-то момент, когда я снова решил его прочистить и снять дужки, то только по запаху паленого понял, что пригорают мои пальцы, бесчувственные на морозе. Приняв жертву, примус нормально заработал, но все-таки дважды переворачивал натопленную воду. Ромка, отчаявшись дождаться ужина, решил пригасить голод ложечкой-другой сахара, но до другой ложечки не дошло. Не тут то было: сахар – сахаром, а ложка-то была температуры окружающей среды! Я еле успел удержать Ромку от инстинктивного порыва выдернуть ложку изо рта. Картина не для слабонервных: особа, издающая нечто среднее между громким мычанием и стоном в звездную полночь. Да еще здесь, в местах охоты Короля Стаха и прогулок Владислава Цепеша, по прозвищу Дракула. Серега, еле дошедший до бивака, отдыхал в палатке, а мы с Ромкой, который теперь уже изъяснялся в основном жестами, продолжали бороться с примусом, пока не сварили пристойный супчик и чай. Ужин был долгожданным не только из-за голода, но и из-за холода – хотелось поскорее в палатку. Эти двое, которые точно не тетки, спровоцировали наше быстрое ретирование и толком не дали насмотреться на небо, какое в городе точно не увидишь. Вскоре мы удобно улеглись и перенеслись в страну снов. Завтра нас ожидало начало настоящего приключения.

Как это было

Одна из самых веселых затей после пробуждения – покидание спальника при минимуме движений, когда замерзший конденсат норовит насыпаться на лицо, за шиворот, в спальник. Вот и пытаешься избежать локального внутрипалаточного снегопада. Все бы хорошо: примус быстро сдался – быстро поели, воздух заметно потеплел. Но последнее-то, как раз, меня и насторожило. Небо подернулось белесым маревом, а далеко на западе появились цирруса – явные предвестники непогоды. Серега себя пока еще чувствовал не ахти. Я, некоторое время, колебался – какое же решение принять, что делать дальше? По идее нужно было заняться укреплением бивака, дожидаться нормализации самочувствия Сергея и, если останется время, сделать небольшую рекогносцировку, чтоб знать, на что мы можем рассчитывать впереди на хребте. Однако, как это часто бывает с молодыми, амбициозными горовосходителями, мы решили играть «ва-банк». Я не сомневался, что непогода рано или поздно наступит – значит нужно бороться за время! Мы посовещались и решили: Шура и Рома – выходят налегке радиально до последнего двухтысячника хребта – Попа Ивана Черногорского, Сергей – остается в лагере укреплять его и восстанавливаться. Серега попросил пройтись налегке с нами до ближайшей узловой вершины хребта – Туркула, вернуться с которого одному было абсолютно безопасно. Также мы договорились, что Серега сделает из снежного грота пещеру, которая защитит палатку от любого ветра и, по желанию, сделает стенку для «удобств». Но это, если здоровье позволит. Главное – защитить палатку от ветра, поскольку порванная палатка – уже не палатка.

Мы вышли весьма облегченно, рассчитывая вернуться к полночи. Взяли с собой только рюкзаки с кариматами, которые защищали спину от ветра, ледорубы, веревку, и одну шоколадку на двоих. На нас были легкие поддевки, чтоб не мешать быстрому движению и не потеть, и штормовки. Подъем на Туркул с севера очень прост. В полдень мы все втроем стояли на вершине. Средненький западный бриз не напрягал. Но вот на горизонте – появилась облачность «в несколько слоев» – весьма невеселое предзнаменование.

— Шур, что скажешь – прорвемся?

— Думаю, Ромка, если постараемся – то должны успеть. Гребень хребта логичный, всего два сложных места для ориентирования в непогоду. Побежим – прорвемся!

— Серый! А ты – это, держись. Будет ветер. Мы будем поздно – встреть чем-нибудь горяченьким и поправляйся. Если у нас сегодня не получится, то дождемся, погоды и все вместе пойдем, тогда ты точно уже будешь в форме!

— Удачи, хлопцы! Давайте осторожно там, и не долго!

Некоторое время мы молча смотрели в даль, вдоль Черногорского хребта, уходящего на юг. Быстро простившись с Серегой, мы провели его взглядом до тропы на снежном плато и начали спуск по обледенелым скалам уступов южного склона Туркула, которые выводили на острый снежный гребень, выводящий к узловой вершине Кизлы, от которой хребет уходил далее на юг. Справа, внизу под гребнем, виднелись выходы скал; слева, меж снежными карнизами далеко в глубине, красовалась ровная поверхность скованного зимой озера Нэсамовытэ. Ширина гребня местами была ровно в ступню, а ветер крепчал, и поэтому приходилось идти быстро, но осторожно.

Ромка первым пробежал гребень – я за ним. Дальше шлось проще. Перед нами открывался величественный вид на Кизлы – вершину и два крутых скалистых хребта, отходящих от нее на восток, очень не характерных своей крутизной для складчатости Восточных Карпат. Вот в Южных – такого добра навалом.

Ни чего не оставалось, кроме как пообещать зубастым гребням, в скором будущем, заняться ими поплотнее8.

Следующая вершина в хребте – двухтысячник Рэбра, с длинным отрогом Шпыци, уходящим на восток, заканчивающимся конусной вершиной Гомул. Южный склон отрога испещрен скалистыми котрфорсами и острыми останцами, по которым и получил свое название. Такие же контрфорсы уходили по восточному склону главного хребта круто вниз и действительно были похожи на ребра исполинского чудовища (особенно зимой). Ко времени прохождения вершины Рэбра ветер сильно покрепчал – даже пришлось немного приспуститься с водораздела, где перенос воздушных масс был самым мощным, и траверсировать по западному склону хребта.

Ветер не только набрал силу, но и принес с собой тучи, пока еще высокие и переметный снег в виде крупных колючих кристаллов. Не поземка, а прямо какой-то пескоструй. При подходе к ключевой вершине Гутин-Темнатик погода еще более ухудшилась. Тут бы и повернуть назад! Хотя только верхняя облачность уже сомкнулась, Мармаросы утонули в нижних кучевых облаках и снежных зарядах, а бребенескульское седло нас встретило таким «сифоном», что просто с ног валило, мы все равно решили продолжить движение – хотя бы до Дземброни. Мы пытались перекричать ветер…

— Ромка! Смотри какой «сифон»! Уже за тридцатку ветер – меня держит!

— Шур! Омар к Хайям эти опыты! Давай свяжемся – может сбросить!

Дальше пошли в связке, вдоль карнизов седла, под которыми стена ощетинилась скалами, уходя по плечу восточнее – к выходу на продолжение хребта. Выйдя на хребет, мы поняли, что это уже не «сифон» – на фоне просто сильного ветра налетали более мощные порывы, каждый раз валящие нас с ног. И как только вышли – нас тут же накрыло низкими тучами с редкими разрывами. Нужно было передохнуть и решить, что делать дальше. Прямо по курсу метрах в пятидесяти виднелась скала на фирновом склоне – единственное удобное место для перекура. Под скалой был слишком маленький карман, чтоб даже сесть удобно – склон сразу круто уходил вниз. Скала почти не защищала от ветра, но позволяла хотя бы отдохнуть и опереться спиной. Сидишь, как на летке; ветер продувает до костей сквозь самые мизерные щели и орешь сквозь ветер, что есть мочи… короче, отдых, как в Сочи. Во время одного из особо сильных порывов Ромка пытается усесться поудобнее, отпустив ледоруб на темляке, и тут же покидает наш «леток». Глядя, как стремительно убывает наша тридцатиметровая «рыбачка», я засадил ледоруб, перекинувши через него веревку, в фирн по самое «не балуй». Она тут же натянулась, в рывке, и я тоже повис. Ну, повисели мы так не долго, я закрепился, Ромка стал подниматься на рантах, а я – его выбирать. Нужно было действовать – время работало против нас. Видимость была всего в несколько десятков метров. Мы решили набрать высоту до водораздела, где, возможно, было больше разрывов в облачности, чтоб сориентироваться. На перегибе ветер достигал максимальной силы. Тут, очень не ко времени, Ромку приломило. По серьезному! Я остался на наветренной стороне, забил ледоруб в фирн и пригрузил его сверху. Ромка уполз за перегиб, и веревка натянулась. Его очень долго не было. Я заволновался и подергал веревку. Ромка отозвался по веревке и скоро приполз назад. Не смотря на обмерзший льдом, затянутый капюшон, в его глазах видны были искры смеха.

— С оправкой! Чего ржешь!?

— Да просто я впервые это делал, развеваясь на веревке!

— Хорошее дело самосбросы и цельная система! А чего так долго!

— Верхонка хотела улететь – я не пускал!

Радоваться самосбросам Ромке пришлось не долго: маленькая дырочка от клюва ледоруба под напором ветра скоро превратилась в парусящую дырень. В течении получаса от самосбросов остались лишь лохмотья. Мы поднялись, и только с Дземброни удалось оглядеться – в разрывах плотной облачности открывался только Поп Иван Черногорский, с угадывающимися развалинами обсерватории. Это был наш единственный ориентир! Где-то позади нас были многочисленные повороты хребта, снежные карнизы и сбросы, утонувшие в молоке тумана и несущегося снега. Ветер выдул из одежды остатки тепла и жег холодом. Ромкина мембранная штормовка еще держалась, а моя брезентуха уже стала колом. С ногами было наоборот. Мой горнолыжный комбез хоть и продувался, но высокие закрытые бахилы были прорезинены и ветер держали на ура, а Ромка остался без самосбросов и его ноги сильно мерзли. Вдруг, на южном склоне Дземброни, по ходу хребта, в разрывах туч и усиливающейся к вечеру пурги, я увидел силуэт, явно не местного происхождения.

— Ромка! Палатка!

— Где!?

— Вон – под скалой!

— Галики! Это камень!

— Та такэ!9 Сам ты галик! Смотри – полусфера! Здесь круглых камней не бывает!

— Спускаемся – посмотрим. Там может ветер меньше – отдохнем. Если что – у тебя уже палатка есть…

— Что – «что»?

— Кто его знает, что в такой погоде может быть!

— Да ну тебя!

Чем ближе, тем явнее было – это палатка. Вскоре перед нами была крутая черная штурмовая палатка, растянутая на крутых же буржуйских снегоступах с зубьями. Из палатки отозвались далеко не сразу. Внутри оказалось два поляка, альпиниста с опытом высоких гор (один был «гималаец») и уютно гудящая горелка.

— Хай! Вы се скад!?

— Мы с Говерлы, точнее с Брецкула…

— Ого, панове! Намьот10 обок ставите? Недлуго вечор!

— Нет. У нас палатка под Брецкулом, там третий, еда, топливо. Все там…

— Барзо кепске! Хм… Прóшу – гербата11

Ребята угостили нас горячим чаем, который сразу привел в чувства наши окоченевшие тела, и извинились за отсутствие места в полутораместной палатке или, хотя бы, вместительного тамбура. Мы все и так прекрасно понимали. Вокруг был только жесткий фирн и лед – даже пристойной ямы не выкопаешь. Поляки поили нас чаем и изучающе смотрели.

— Вы теперь куда?

— Попробуем подняться на Поп Иван, посмотрим, как далеко уходит облачность и есть ли там укрытие от ветра и достаточно ли снега, если что – вернемся к вам сегодня, а нет, то завтра утром.

— Гуд лак! На рази!12

Махнув на прощанье, мы начали двигаться в направлении, где время от времени появлялась вершина с черным прямоугольником. Было очевидно, что сегодня мы уже не вернемся в лагерь к Сереге: видимость – никакая, скорость передвижения – практически ползком, и главное – холод и чрезмерное физическое и психическое напряжение порядком нас вымотали, ведь мы все время старались держать максимально возможный темп. Нужно было укрытие для отдыха. Будь бы тихая ясная лунная ночь – по хребту можно было бы идти, отдохнув, и ночью (через несколько лет Ромка это докажет в зимнем сольном нон-стоп траверсе этого хребта). Нужно было двигаться, и мы упорно приближались к вершине, каждые 15 минут поворачиваясь к ветру другой стороной, чтоб согреть наветренную сторону. Хотя температура была в ряд ли ниже -20ºС, штормовой ветер просто обжигал даже сквозь швы одежды! Было ясно, что с набором высоты ветер еще усилиться, но у развалин защита от ветра и главное – по ним можно ориентироваться. Можно определять, откуда ты пришел и куда тебе идти (тогда мы еще не знали, как правильно ориентироваться по пограничным столбам). И там должны были быть свежие снежные наносы, а возле поляков – даже протекторы не отпечатывались. Искать где-нибудь по дороге – высокая опасность в тумане попасть в какое-нибудь очень нехорошее место. Поскольку в это самое место мы не планировали, то появившаяся из тумана и пурги каменная кладка развалин показалась каким-то радостным явлением. В семь вечера мы были уже на вершине. Мы начали обходить развалины в поисках более-менее тихого, но снежного места. Вскоре такой загашник обнаружился: с двух сторон были стенки, а с одной – высокий снежный сугроб. Сначала у нас возникла идея влезть в развалины и поискать внутри укрытие. Мы приблизились к черным глазницам проемов.

— Ромка, это что!?

— Что? Где?

— Ну, там… внутри…

— А ты, что тоже видишь?

— А вжэ ж!13 Вижу. А что – «тоже»?

— Ну, огонек…

— Да. Оранжевый… движется…

— Точно. Может коллективный галик?

— Вряд ли… скорее это рысь… та, что ночью ходила вокруг палатки… одноглазая!

— Не фига! У рыси глаз – зеленый, даже если один.

— А может это Хозяин?

— Он, что, как Один14, что ли? До викингов далековато…

Бояться было холодно, но мы единогласно решили в пользу пещеры. А там, внутри, вдруг провалишься, куда-нибудь или еще чего… и огонек этот. Мы не подавали вида друг другу, но именно огонек отбил желание лезть внутрь. Я воткнул поблизости в сугроб вымпел со Знаменем Мира, символом Чинтамани15, чтоб поставить на место всех местных йидамов16 и мы пошли назад. Вернувшись к высшему месту сугроба, мы начали копать. Если так можно назвать те упражнения, которые мы начали совершать руками, ногами и ледорубами. Поскольку вход в пещеру должен быть нешироким – работать нужно по очереди. Но холод не давал долго копать руками – обездвиженные ноги скоро отнимались, и нужно было их отмахивать. Пока отмахивались ноги – отнимались руки. Потом отмахивались руки, и уж тогда можно было повторить цикл. Скоро мы поняли, что в получившейся каверне гораздо холоднее, чем в процессе ее копания. Тем более – одними ледорубами и сведенными от холода руками выкопать Правильную Пещеру. Поэтому мы решили копать вторую, чтоб занять себя, тихо надеясь, что вторая будет удачнее, а может ветер утихнет, и тучи развеются, и можно будет поковылять под черно-звездным небом назад к Сереге, где много еды и тепла. О! Еда! Тут мы и съели шоколадку, нашу единственную шоколадку, по твердости не уступающую местному песчанику. От полученных калорий стало немного теплее. Мы сели на рюкзаки, обмотавшись кариматами, и стали раскачиваться, сталкиваться друг с другом, чтоб не заснуть. Когда нас начало вырубать мы застремались и устроили, возможно, один из самых грандиозных зимних концертов на этой нелюдимой вершине, на высоте 2021 метр над уровнем моря. Сначала мы спели все известные нам украинские народные песни и даже несколько русских. «Ой, мороз, мороз!» прошел на бис и под бурные овации – наши же с Ромкой – так руки лучше согреваются. Овации, наверное, придумали кроманьонцы во время ледникового периода – коллективно руки грели. Когда закончились народные песни – мы взялись за Бориса Борисовича Гребенщикова, коего песен знали очень много, потом была очередь «Наутилуса», «Кино», «Ковчега», «ГО» и некоторых зарубежных вокально-инструментальных ансамблей. Потом пошла авторская песня: Визбор, Кукин, Окуджава, Городницкий. Про Визбора молчу – ему сам Бог велел, а Кукин радовал («стал я стар и устал, да и двигаться стал я с трудом» или «стал замерзшим водопадом, мне тепла от вас не надо») и Городницкий туда же («снег, снег над тайгою кружится, он не коснется твоих сомкнутых век»). Потом мы перешли к Есенину, Маяковскому и Лермонтову и даже, как не совестно, к некоторой советской попсе 70-х – 80-х. Представьте, как актуальны были строчки: «Остыли реки и земля остыла, но я замерзнуть не боюсь!», «Заметает зима, заметает…», «Синий, синий иней лег на провода…» или «Снегопад, снегопад, если женщина просит…». И анекдот про двух мерзнущих альпинистов и женщину тоже вспомнили (чтоб погорячее и чтоб не приставала). По некоторым произведениям мы прошлись даже несколько раз. Таким образом, мы дотянули часов до четырех утра. Дальше силы ждать не было и мы, не смотря, на то, что все еще находились в несущихся тучах и темноте, решили идти. Правда, нам казалось, что ветер развернулся, так как наш, очень относительно тихий, уголок стал к утру сильно продуваться. Попытка выйти за угол стенки развалин показал всю глубину нашего заблуждения – ветер не развернулся, а усилился! Первым выходил Ромка и тут же вылетел назад и встрял в сугроб. То же повторилось со мной. Мы молча связались и поползли вниз, зарубаясь, чтоб не сносило. Если вчера в порывах было порядка сорока пяти, то сейчас поток был за пятьдесят метров в секунду. Я не раз встречал в Карпатах ветер под 45 (лавинщики с Пожижевской могут подтвердить), но этот дикий ураган был под стать чукотским «Южакам»17, уносящим людей. Мы покидали крайнюю точку задуманного траверса и уже не думали про тактику и стратегию – мы тупо и упорно ползли вниз…

Мысли были только о цене, какой дается этот марш-бросок и о том, как все это переживает в одиночестве Серега. Да, у него пещера с палаткой, теплыми вещами и четырьмя спальниками… да, у него примус, топливо и еда на неделю на троих… да, но он ОДИН! Один впервые в этих горах, да еще и зимой!

Мы не боялись за себя – мы ведь в движении, а он – ждет и ничего не знает, не знает, что ему делать дальше. Тогда радиостанции для нас были немереной роскошью, как и мобильная связь, операторы которой тогда еще не отличались высоким покрытием. А с этими девайсами было бы намного спокойнее. Комментировать наш темп, думаю, необходимости нет, но мы изо всех сил «гребли» к Сереге, понимая, что зависим друг от друга. Прошло очень много времени, пока мы не оказалось на южном склоне Дземброни.

О! – да вот же польский бивак, вот площадка и скалка, вот отверстия во льду. Площадка, где вчера стояли поляки, была пуста и вылизана ветром. Снег здесь не задерживался. Не было никаких следов! Мы переглянулись в недоумении и начали шарить по площадке – может, что-то съестное осталось. Голод уже ощутимо заявлял о себе после полутора суток тяжелой работы на морозе и ветре натощак. Решив, что поляки не вынесли ветра и «слиняли», мы двинулись дальше по хребту в молоке тумана и снега; словно какие-то поползни. Сейчас уже за ревом ветра перекрикиваться было бесполезно. Приходилось оттягивать капюшон и кричать в ухо, чтоб хоть что-то услышать. Хлястики, шнурки – все издавало каждый свою трель. Даже веревка, изогнутая дугой. Я полз первым и несколько раз, ощутив сильный рывок и без того натянутой веревки, обернувшись, видел, как Ромку отрывало от поверхности и швыряло снова на жесткий наст. Тогда мне приходилось покрепче зарубаться и держать рывок. Так мы боролись до вечера, преодолев, едва ли, пятую часть расстояния. Все это время даже не возникало идеи справить нужду – уже здорово обезводились. Определенно чувствовалось, что силы иссякают, начинает действовать переохлаждение. Если раньше хотелось больше двигаться для согрева, то теперь любое движение приносило дискомфорт и дополнительное ощущение холода, хотелось просто замереть и не шевелиться, просто заснуть. Соответственно, дополнительно силы уходили на постоянный самоконтроль перед подстерегающим забытьем. Да и бессонная ночь сказывалась. Когда начал приближаться вечер я подполз к Ромке и отодвинул капюшон, ломая ледяную корку.

— Ромка! Яман18 – дело! Сбрасываем высоту!

— А Серега!?

— Если он все сделал, как я сказал – палатку не поломает! У него все есть, чтоб жить!

— Да, если головы хватит.

— Внизу ветер слабее и снег мягче – закопаемся!

— Якши19!

Нам было уже безразлично, что, уходя с водораздела, мы полностью теряем любые привязки и ориентиры: главное – выживать. Теперь, в двухтысячных, GPS – не диковинка и многим спасает жизнь, а тогда – такой бы девайс нам бы очень пригодился. Пока склон был крут, мы попеременно опускались в беснующееся «молоко». Когда склон начал выполаживаться и снег стал мягче – ползли одновременно. Спускаясь, старались придерживаться осевой какого-то отрога, где сход «доски» был наименее вероятен. Уже в темноте мы попали в область, где ветер был намного слабее, но здесь под ногами был глубокий снег, а сверху все еще валило и валило. Пробарахтавшись в снегу, раздирая одежду о джереп, неизвестно как долго, но таки вышли к первым, еще низкорослым редкостоящим елкам. Это была граница леса!

В этом тумане и метели мы рассмотрели мысок, где стояла более крупная смэрэка20, с уходящими под снег нижними ветками. Вот здесь, как раз под лапник, и решили копать. Просто, Сам Бог послал такое замечательное естественное укрытие – словно занесенный снегом курень!

Чтоб не копать по очереди (и не мерзнуть по очереди), мы решили прокопать сугроб одновременно, встречным тоннелем. Поскольку неизвестно было, как расположены ветки в снегу, то вероятность того, что один из двух прокопов окажется более удачным, повышалась. Мы углубились в работу. Желание оказаться в относительном тепле придавало сил. В самый разгар от неожиданности перехватило дыхание – по спине постучали…. Я обернулся. Ну, конечно же, это был Ромка – кому еще здесь быть!? Во всей его фигуре, не смотря на сумерки, виделось какое-то напряжение. Ромка поднес палец к губам.

— Шура, тихо!

— Чего – «тихо»?

— Там кто-то есть!

— Где – там!?

— Под снегом, в сугробе.

— У тебя слуховые галлюцинации.

— У меня!? Идем – сам послушаешь!

Я нехотя пошел по глубокому снегу за Ромкой. Его напряжение постепенно передавалось мне. Дойдя до его прокопа, мы осторожно опустились на его дно. Было видно, что Ромка уже докопал, в отличие от меня, до спутанного лапника, за которым ощущалась пустота. Ромка осторожно пошевелил ветки палкой. Из полости послышалось какое-то глухое ворчание-бурчание. Я инстинктивно отпрянул, и мы подали назад.

— Ну что – слыхал!?

— Да, слыхал… Это БЕРЛОГА?

— Похоже – ДА.

— Наверное, МЕДВЕДЬ.

— А может барсук?

— Какой, на фиг, барсук – они, разве, тут водятся? Волков – полно. Они сейчас, в такую погоду, все внизу – в лесу. Рыси есть, но они в берлогах не живут… кабаны – тоже.

— Мне все равно, кто там – я там копать и спать не буду!

— А мне по барабану, я уже задолбался лындаться и с моей стороны ни кто не бурчит! Я докопаю до дерева. Мы там поместимся. Тихонько поспим и свалим.

— Нет! Я там не буду сидеть, и ждать, пока не стану завтраком.

— А где ты собираешься спать!? Внизу твердый наст, сверху пухляк – ни чего не выкопаешь. Тебе надув нужен, плотный сугроб!

— А я траншею выкопаю и кариматом накроюсь. Сверху присыплет и будет нормально.

— Да ты так замерзнешь!!!

— Не замерзну, в Казахстане так делали. И не кричи – разбудишь еще «местного».

Каждый остался при своем мнении. Я не хотел бросать начатую пещеру, и мы договорились, время от времени, переговариваться из своих укрытий, чтоб контролировать друг друга – живы ли. Ромка взялся за траншею в паре метров от меня.

Приблизительно одновременно мы закончили свои убежища. Я докопался до ствола, простелил каремат. Было более-менее удобно, только ноги было некуда выпрямить, а головой я был расположен к выходу. Снаружи, по-прежнему, валил густой снегопад. Чтоб снег не задувало внутрь, лаз я заткнул бухтой веревки. Сделали контрольную перекличку – связь в норме. Ногам было, все же, неудобно и я начал проковыривать ими углубление. В какой-то момент ноги провалились в полость. Я замер. Но за этим ни чего не последовало – по-прежнему было тихо.

Понадеявшись, что проснусь утром, все же, с ногами, постепенно начал забываться – внутри было довольно тепло и уютно. Тогда мне так действительно казалось! Бесконечный калейдоскоп обрывочных мыслей и несвязных картинок вдруг преобразовался в какие-то голоса снаружи. Смотрю – а это вроде как туристы. У них, вроде как, сборы какие-то и они к заброске пришли. И Ромка, вроде, рядом уже. И эти туристы, как давай вытаскивать из заброски тушенку-сгущенку! И примус с пьезоподжигом! Кнопочку нажал – и он уже горит, кочегарить не нужно. Только в следующем тысячелетии увидел я горелки с пьезоподжигом – газовые, но до сих пор вспоминаю этот сон, как пророческий. Только мы собрались поесть – а у меня руки не двигаются! Поднапрягся, значит, и р-р-раз… смотрю, а я по-прежнему лежу в пещере! Очень реалистичное получилось видение… и жуть, какое гастрономическое. Оказалось, что руки не двигаются, так как штормовка смерзлась. Я снова заснул. Теперь мне приснилась мать. Слышу ее жалобный голос в темноте: «Сыночку, и чого цэ було-то нас кыдаты, залышаты? Чого цэ ты полиз туды? От навищо?»

Мне стало очень грустно, потекли слезы, и стало очень тяжело на душе – просто не продохнуть. И я резко проснулся. Действительно было не продохнуть. Я был скован и сдавлен и практически задыхался. Свод моей пещеры был без веток и, не выдержав толщи свежевыпавшего снега, рухнул на меня. Нужно было быстро что-то делать. Кроме того, что я был придавлен снегом, штормовка смерзлась и примерзла к каримату. Наконец, освободив левую руку, я растолкал немного снег – благо, это был легкий пухляк. Мне удалось нащупать смерзшуюся веревку и бухтой растолкать снег в проходе. Сразу пошел приток свежего морозного воздуха. Нужно было звать Ромку на помощь, но как-то тихо, чтоб не разбудить вероятного «хозяина». Вдруг меня прошибло – а вдруг он замерз!? Как я сам вылезу!? Я начал приглушенным голосом звать. Ответа не было. Может спит? Может – замерзает!? Нужно его растормошить! И я продолжать звать с небольшими паузами. Мне показалось, что это длилось около получаса…

— Ромка!

— Ну не сплю я, не сплю, что – не слышишь, что ли!?

— Ромка!!!!!!!

— Ну, заснул немного. Хоть руки и ноги отнялись, но я их отмахиваю, что не слышишь?

— Ромка, ты живой!!!

— Нет, это с тобой тень отца Гамлета разговаривает! Не кричи!

— Класс! А ты можешь подойти?

— Ну, я же сказал, что отмахиваюсь! А что?

— Меня завалило, я испытываю крайний дискомфорт, плохо совместимый с основными жизненными функциями…

— Шура!!! Ты что, сдурел!? Ты чего сразу не сказал!?

Я радостно внимал приближающимся хрумтящим шагам, которые ощущались всем телом. Ромка начал искать меня в темноте. Мы снова понизили тон.

— Ты где?

— Да вот – видишь, я веревкой шевелю?

— Ага! Давай руку!

Долго шаря в снегу, Ромка нашел мою руку и попробовал тянуть. Не тут то было. Я только немного сдвинулся вместе с примерзшим кариматом. Пришлось покачаться с боку на бок, потом нащупать ногами ствол и хорошенько оттолкнуться, помогая Ромке, который тащил изо всех сил. Тут уж дело пошло. Я отталкивался ногами и упирался другой рукой и, наконец, часть меня была на поверхности. Ромка уселся в сугроб, а я выкарабкался, вытаскивая за собой каримат.

— Дзенькую барзо!

— Всегда – пожалуйста, заходьтэ ще! Ты там медведя не потоптал, случайно?

— Та нет, вроде…

— А он тебя? Тепло, небось, с ним?

— Иди в баню! Еще не известно, чем ты там, в своей траншее, занимался.

Взяв друг друга за плечи, мы тихонько рассмеялись. Время близилось к четырем утра. По ночному небу плыли уже более высокие, с разрывами, тучи. Еще шел снег, но видимость была уже около ста метров. Вверх уходил склон в серой мгле, внизу чернел лес. Начинался новый день, и нужно было решать, что делать дальше.

Спрятав кариматы и веревку в рюкзаки, мы начали подниматься по склону. Точнее попробовали: свежий снег лежал толстым ковром на крутом склоне, и ни каких следов не было видно и в помине. Куда точно подниматься и что точно над нами – гребень или карнизы – тоже было не ясно. Снег, в котором мы пытались тропить круто вверх, постепенно съезжал вместе с нами. Было очевидно – склон хребта, на обозримом пространстве, очень лавиноопасен. Вся масса могла поехать вниз в любой момент. Даже если все-таки удастся сегодня подняться на хребет таким бодрячкам, как мы, то это будет слишком поздно, чтоб хватило сил и времени добраться до Сереги. Еще было неизвестно – что наверху с погодой. А аксиому, что в горах (при нормальных раскладах, конечно) между двумя точками на гребне наикратчайшее расстояние – по водоразделу, ни кто не отменял. И чем ниже – тем шире полигон для блужданий. Да и наш темп показывал – нужно менять что-то в тактике.

— Ромка, мы за день не дойдем до Сереги, а еще одна холодная ночевка – очень не плохой способ для перехода в Страну Вечного Лазания. Если Серега там живой еще, то он там может быть живым еще очень долго, если экономить еду и топливо. Если крыша не поедет раньше. Я помню по прошлому траверсу, что вдоль границы леса колыбы есть. Нужно дойти, найти, растопить буржуйку, обогреться, высушиться, отдохнуть – тогда будет шанс подняться к Сереге.

— Да уж… видел я с хребта одну колыбу – она без крыши, одни стропила.

— Да то не та, что под самим хребтом. То другие, они на границе леса, их сверху не видно.

— Как мы найдем в такую погоду колыбы на пересеченке, снега по грудь, вокруг лес и туман!? В любой конец хребта больше десяти километров! Куда!? Как!?

— Даже если спать опять в снегу – лучше и приятнее в лесу. Костер распалим!

— В лесу волки!

— А чего страшного – мы их не тронем! А если тронем, то они не в Красной Книге!

— Да ну тебя – я серьезно…

— Я тоже. У нас на Чукотке мужики как-то белого мишку завалили – он из Красной Книги. Съели, отравились и умерли – 8 человек. У него в печени много витамина А…

— А у меня в печени уже ничего нет…, давай уже куда-нибудь идти!

— Думаю, для наших глюкозо-гликогенных процессов будет полезнее и дальше сбрасывать высоту по линии падения воды. Посмотрим по ходу встречные полянки – может хижка21 какая и встретится, а нет – пойдем дальше «за водой» и выйдем к людям. В предгорье у притоков Бальсатула села. Луги, Богдан, еще что-то.

— Ну ладно, заодно познакомимся с местными партизанами. У них в схованках22 сало.

— Героям – слава!

И мы с несколько большей скоростью с тали двигаться вниз. Местами, где было покруче, удавалось подъехать на микролавинке, отдыхая тем временем. Потом продолжалась поочередная тропежка. Глубина снега колебалась от пояса до груди и выше. Приходилось сначала раздвигать снег перед лицом и грудью, подаваться вперед, уплотняя его коленями, а затем, уже притопав место для ног, делать шаг. Вот так вот, из нескольких этапов, рождался каждый шаг. Шаг, еще шаг и еще неизвестное количество шагов. Наш темп и толщина свежего снега показывали справедливость отказа от подъема.

В голове рождались мириады фантастических конструкций снегоступов, но все они были только в голове. Теперь мы торились в кулуаре с крутыми бортами, с которых, время от времени съезжал снег. Вылезть из кулуара схода не получилось – и мы решили не тратить силы и тупо линять по нему. В какой-то момент Ромка тропил первым, в снегу по грудь, а я немного отстал передохнуть. Когда я встал с колен и пошел вперед, Ромки в траншее не было! Вдруг впереди раздался его голос – голос без хозяина.

— Шура!!!

— Ты где!?

— Да тут я!

— А чего я тебя не вижу?

— Глаза разуй!

Сделав еще несколько шагов по траншее, в ее конце, на дне, под ногами, я увидел Ромкину голову.

— Ты чего там делаешь?

— Стою и слушаю, как журчит!

— Что журчит!?

— Вода, понятно!

— Где!?

— У меня в пластике!

— Так что ж ты молчишь!!!

Я тут же начал вытягивать Ромку. Очень скоро он был в траншее. Намокла только одна нога. Мы вытоптали микроплощадку, чтоб разуться, вылить воду, выкрутить носки.

Но это была только первая ласточка – потом мы попеременно начали проваливаться в ручей, и скоро все наши ноги были мокрыми. Очень не к стати, так как температура ощутимо падала, сравнимо с ночной. Это вместе с солнцем поднималось давление. Через некоторое время совсем прекратился снегопад и в разрывах туч забрезжил рассвет. Проваливание в глубокий снег, под которым тек ручей, выматывало и переохлаждало. Но у всего этого был «один весьма положительный плюс», как выразился Ромка: у нас появилась открытая вода, то есть в жидком агрегатном состоянии! Все эти дни в отрыве, до этого момента, мы не просто интенсивно обезвоживались от нагрузки и мороза, мы вообще не пили. Перемерзший снег переставал таять во рту после первой же порции, остужая ротовую полость, а глотать не растаявший – было прямой дорогой к простуде, которая в таких условия могла закончиться очень «летательно». А тут – вода! Поначалу она зверски издевалась, журча под снегом – ведь ее не было как, и не было чем, достать. Когда Ромка очередной раз провалился, набрал воды и стал выливаться-выкручиваться, в голову ему пришла гениальная идея: ведь «мыльницей» пластика можно набрать воды и напиться. Несколько раз сполоснутая «мыльница» оказалась вполне сносной тарой ☺. Однако, талая вода жажды почти не утоляла. Как не истосковались мы по воде, но все время пытались преодолеть левый или правый борт… и каждый раз съезжали вниз с микролавинками. Мы были вынуждены тропить в этом обводненном ущелье, пока оно не раздалось и пока мы не увидели доступный выход в левом борту. К этому времени я нашел менее дикий способ пить. С палки относительно легко снимались штычок и рукоятка и саму трубку палки мы использовали, как гиперсоломинку. Как только не извратишься, когда очень пить хочется! Покинув ущелье, мы углубились в лес. В какой-нибудь другой момент было бы впору любоваться таким зимним лесом: глубокий пушистый искрящийся снег, высоченные заиндевевшие ели и смереки. На деле все было не так романтично: лес совершенно ограничивал обзор, деревья постоянно сбрасывали на нас целые сугробы снега. Самым главным «удовольствием» в море снега (по грудь) были упавшие, поперек склона, от старости, снега и ветра тридцатиметровые стволы. Обходить их было нереально долго в таком глубоком снегу, и при их диаметре около метра, их приходилось или драйтуллить с ледорубом или преодолевать подкопом под стволом, если ветки позволяли. Лучшего экспириенса для побуждения купить снегоступы или ски-туры не придумаешь…. К вечеру, мы пересекли широкий массив леса, и вышли на открытый склон, с которого разворачивался вид, охватывающий разворот, градусов в 100. По бокам вниз уходили пересеченные склоны, с все тем же лесом, а прямо вниз – голая полоса склона с довольно плотным настом. В конце она расширялась и была похожа на очень древнюю вырубку. Если это так, то с нее должны были вывозить лес, а это предполагало просеку. Однако просеки видно не было…. Но было видно, как садится солнце за горизонт в фиолетово-сизом мареве. Да и без примет чувствовалось, что температура неумолимо падает, перебравшись за тридцатку. Ощущение было такое, что замерзли даже кости. Зато наст подмерз и держал более-менее. Но больше всего нечто другое удручало в открывшемся виде: впереди, до самого горизонта, был лишь горный лес с черными ущельями, погружающимися в ночь! И НИ ОДНОГО ДЫМКА ИЛИ ОГОНЬКА, и даже ни одной поляны с колыбой или стайней23. Это было красиво и одновременно зловеще: перед нами простилался бесконечно великий, красивый, древний мир, дышащий морозной вечностью, чья жизнь несоизмерима с жизнью такой букашки, как человек, человек – живущий мгновение в своем слабом и беззащитном теле. Эти горы – стояли такими века. Было до слез обидно, что дух обременен телом, которое необходимо, как минимум, кормить, поить и греть. До слез обидно за слабость, самоуверенность и возможность, вот так вот банально, остаться здесь навсегда и кормить собой местных волков и ворон. Чувствовалось, что этому холодному и величественному миру снега, скал и елок, ты абсолютно безразличен и что мы здесь АБСОЛЮТНО ОДНИ. Одни во всем мире, поскольку все человечество отрезано от нас и что теперь расстояние до него больше не измеряется километрами или часами – оно практически не преодолимо. Это было дыхание безысходности. Именно такие ощущения ломают человека, его волю к жизни. Вот ты шел, шел, и тебе было куда идти, и цель казалась достижимой, а теперь чувствуешь, что все бесполезно. В таком случае важно чувствовать грань, за которой паника, деморализация, апатия, и держать свою психику по эту сторону грани. И здесь, в запредельных областях, когда нет сил, уже нельзя рассчитывать только на силу воли. Здесь опора – вера и любовь, как ни странно. Именно эти силы позволят не впасть в иллюзию оторванности от мира людей, иллюзию отрыва от ноосферы. Ведь всегда есть кто-то, кто не безразличен нам и кто-то, кому мы не безразличны и нужны. А сколько еще дел, ждущих нас!

И вот, я смотрел на этот, вымораживающий душу, закат и на исполненный безнадеги взгляд Ромки. Мне хотелось ему улыбнуться, но лица так замерзли, что давно уже были не способны на мимику – только во взглядах наших были оттенки чувств. Я держал в руках карту, прикидывая наше месторасположение.

— Ромка, мы здесь, а вот тут, внизу – колыбы должны быть.

— С чего ты взял, что мы именно тут, а не на любом соседнем отроге? И сколько лет этой карте? – колыб может давно уже не быть.

— Да говорю тебе – есть! Вот увидишь!

— Все равно, дойти сквозь лес нереально – сил нет и мороз сильный…

— Ерунда! Я на Чукотке и не в такие переплеты попадал. Все будет пучком! Вон, внизу, вырубка. Ну, ведь похоже!? А там – левее, видишь, откос? Похоже на площадку. От нее – словно дорога, заметенная, идет. Давай спустимся и посмотрим – может просека в лесу есть. На просеке снег будет ходибельный.

— Ну ладно, какая разница. Идем!

И тут механизм снова заработал – закрутились колесики-маховики. Я спрятал негнущимися, непослушными до слез, пальцами карту в рюкзак и мы тронулись вперед нашей шатающейся походкой.

Когда мы вышли на середину открытой полосы, на нас обрушилась ночь с ее морозом. Во рту появился привкус крови – от лопнувших, из-за перепада температур при вдохе, сосудов. Нестриженную бороду и усы сковала ледяная корка. Снег под ногами заскрипел, как старая калитка. Но мороз, вместе с тем, не мог не радовать – наст относительно нормально держал нас и мы довольно быстро по диагонали, забирая влево, пересекали снежное поле.

— Ну вот, смотри! Это не старое русло – поток идет всегда по пути наименьшего сопротивления. А здесь – четкая диагональ на склоне. Будем ее держаться.

— Как знаешь…

Ромка в темноте терял объемность зрения из-за разности в диоптриях глаз. По этому ему уже было сложно комментировать мои предположения о расстояниях и взаиморасположениях. Диагональ действительно оказалась очень старой копанкой. Так местные называют дорогу, выдолбленную в крутом склоне. Верхние концы дорог, как правило, выводят на фиршток или плай – пешие летние тропы, проложенные для подъема по отрогам или передвижению по хребтам, соответственно, а нижние – часто выходят к колыбам пастухов или к летним жилищам лесорубов. Дорога – кусочек цивилизации, поэтому мы испытали прилив эмоций, даже запели что-то. Однако, общая усталость не позволяла долго петь. Даже переговаривались короткими фразами. И вот мы пошли по этой дороге, надеясь как можно скорее попасть к жилью. Скоро дорога нырнула в лес. По всему было видно, что дорога очень древняя. В лесу она имела форму глубокой, даже не смотря на снег, траншеи. Земляные борта поднимались гораздо выше наших голов. Выбраться из этого рва было нельзя, преодолев отвесный земляной борт. Видно, вешние воды пользовались дорогой, как руслом, постоянно углубляя. Старый лес имел, по-прежнему, много валежника. Стволы лежали то вдоль дороги, то поперек, перекрывая ее сверху, над нашими головами. Меж стволами и ветками мелькали сочные крупные звезды и взошедшая бледная луна. Все это придавало ощущение нереальности происходящего. Лунный свет достаточно хорошо освещал все вокруг. Даже хорошо было видно рассеивающийся пар нашего дыхания над головами. Мы уже привыкли к треску деревьев от мороза, но слышимый волчий вой, хоть и был очень далеким, но все же был неприятен.

Судя по жалобному вою, волку тоже было голодно и холодно. Значительно за полночь мы вышли к высокому мысу, с которого дорога спускалась крутым серпантином в ровную белую долинку, перечеркнутую черной, искрящейся в лунном свете, лентой ручья. Теперь его шум был уже явно отличимым от шума легкого бриза, изредка дышащего в кронах деревьев. У дороги были видны ржавые остатки бугеля, которым перетягивали бревна на заготовке леса. Внизу, на том берегу долинки, виднелись черные пятна правильной формы. За нами – высился, по всему горизонту, черно-синий хребет с вершинами, которые тяжело было узнать в лунном свете. Их расположение тяжело вязалось с нашим представлением о том, где мы находимся.

— Ромка! Смотри – это какие-то постройки!

— Похоже на то… дорога не зря сюда пришла. Может тут люди есть.

— Сейчас проверим!

Скатившись по дороге со скалистого мыса, мы оказались у края белой большой поляны. Теперь, при взгляде не сверху, а на одном уровне, было видно – на той стороне чернели разновысокие строения. Тишина, отсутствие собак позволяли усомниться в наличии тут людей. Пересекая эту поляну, мы скоро поняли: большей частью, это разлив ручья. Под ногами затрещал лед, но провалиться нам так и не посчастливилось. Только пришлось порыскать в поисках переправы через незамерзающую стремнину. Чем ближе были строения, тем тревожнее становилось на душе. Конечно – они были мертвы. Наибольшее строение, давнишний двухэтажный «гуртожиток» лесорубов, было без окон и дверей. Судя по состоянию стен – уже давно. Осмотрев несколько помещений, мы решили поскорее покинуть эти гнетущие развалины, и пошли смотреть более мелкие постройки. Здесь еще были стайни для скота и какие-то сараи. Но, наконец, мы обнаружили что-то похожее на колыбу – небольшую полузаметенную избушку с трубой и пристройкой. Пришлось хорошо поработать, прежде чем мы добрались до двери, расчищая снег. Она была приоткрыта и нижняя ее часть вросла в лед. Теперь ледорубы пошли в ход по прямому своему назначению. Наконец, мы дверь вырубили (в хорошем смысле этого слова) на столько, что можно было проникнуть внутрь. Внутри была кромешная тьма. Некоторое время мы стояли в нерешительности, но потом я, сжав ледоруб покрепче, шагнул внутрь. Размахивая перед собой ледорубом, я начал осваивать внутреннее пространство. Очень не хотелось встретить нечто непонятное, и я, затаив дыхание, весь превратился в слух и осязание. Ага – вот лавка… вот стол, вот лежанка. А вот – что-то похожее на печку. Справа – маленькое окошко, забитое полиэтиленом, который уже изорвался. Я устало плюхнулся на лавку и облегченно выдохнул.

— Ромка! Все чисто! Заходи!

— Как там?

— Зайдешь – увидишь!

Ромка протиснулся в дверной проем и остановился, снимая рюкзак в поисках зажигалки. Вскоре он ее извлек, и крошечный колыхающийся огонек осветил невеселую картину: стол, лежанка с металлической сеткой, устланная сеном, дыра в окне, развалянная кирпичная печурка, колода для рубки дров, пару поленьев в углу и моя заиндевевшая фигура на лавке. Ромка прошел дальше и шумно вздохнув, сел на лежанку. Какое-то время мы посидели молча. Колыба защищала от легкого ночного бриза, но в ней было не намного теплее. И скоро снова начал накатывать холод волнами озноба, который на время покинул нас, пока мы были под впечатлением находки долгожданного жилья.

— «Федот – да не тот»… что теперь?

— Меня уже вырубает…

— Вряд ли мы что-то лучшее сможем найти. Давай останемся.

— Давай. Только нужно дверь закрыть.

И Ромка пошел воевать с дверью, а я взял его черную зажигалку и стал рассматривать печные развалины. Основа, колосник, труба – были в норме. Стенки можно было собрать из лежащих на полу кирпичей. Возле стены была треснувшая плита с конфоркой. Мне пришлось сменить Ромку – дверь не хотела сдаваться: мешал ледяной нарост, да и сама дверь была деформирована. Когда удалось срубить весь лед, оказалось, что дверь все равно не закрывается до конца. Так мы ее, помучившись, и оставили. Мы сделали логово из кариматов, рюкзаков и сена и договорились отдыхать по очереди, следя друг за другом. Ромка залег первый. Чтоб не заснуть и не замерзнуть, я решил продолжить исследования нашего жилья. Вскоре нашлось пару свечных огарков. Сразу стало светлее и веселее. Уже было видно Ромкино дыхание и стало спокойнее за контроль. Под кирпичами нашлась печная панель с дверцами, и я взялся за конструктор «Лего». Из кирпичей восстановил стенки, меж ними поставил панель, а сверху положил плиту. Однако, панель не стояла, а выпадала, гремя дверцами. Но мне удалось найти на полу железную полосу – она послужила перекрытием над панелью, которое закрыло остаток верхнего проема (поскольку плита была слишком короткая и не доставала до передней панели), а сверху, чтоб не развалилось, все прижать поленьями. Предварительно прочистив топку печки от мусора, я собрал конструкцию, найдя и вставив несколько колец конфорки. Теперь можно было пробовать растопить. Для растопки удалось ножом отделить несколько средних щепок от колоды. Положив на пучок сена, я начал разжигать их куском оргстекла. Оргстекло всегда сухое, выделяет много энергии при горении, так как продукты его окисления тоже горят. Бесспорно – напалм дает фору плексигласу, но как-то совершенно случайно его не оказалось под рукой. Пучок разгорелся, но не долго мне пришлось праздновать победу – наше логово начало заполняться горьким едким дымом.

— Шура, гад, что ты творишь!? Оставь эту развалину в покое и дай, хоть как-то, поспать!

— «Ну, ни шмагла я, ни шмагла…». Сейчас проветрится и все будет ок.

Приоткрыв дверь, я проветривал и с досадой вытирал сажу с рук своими старыми курсантскими перчатками. И тут меня осенило – труба забита снегом и нет тяги! Я взял лыжную палку и ледоруб и вышел наружу, чтоб дальше изображать из себя «мистера Фога с Паспарту». Со второй попытки, проваливаясь сквозь крышу пристройки, мне удалось попасть на крышу колыбы, к самой трубе. Тут в ход пошла палка, как шомпол и скоро труба была прочищена. Правда, по возвращению, оказалось, что весь снег, бывший в трубе, засыпал топку и поддувало. Пришлось чистить заново. Теперь, после растопки, дым бодренько потянуло в трубу. Оставалось только своевременно откалывать щепки от колоды, чтоб поддерживать огонь. Очень кстати, на полу нашлась пустая консервная банка. Скоро в ней, на печи, топился лед. Рядом сушились мои рукавицы, носки, заледеневшая пурговка24. Еще порыскав, удалось найти крупный огрызок яблока и выжатый заледенелый лимон. Через несколько минут в банке закипел нехитрый компот с пучком хвои – первое наше горячее питье за все дурацкое приключение, да еще и с намеком на витамины. Я стал будить Ромку.

— Чай! Кофе! Каппуччино! Свежая пахлава!

— Ты чего орешь!? Что случилось!?

— На, вот, – хлебни колдовства!

Ромка глядел сонно и изумленно то на меня, то на парящуюся банку. Потом уперся взглядом в горящую печурку, раскидывающую по колыбе красные блики сквозь щели.

— Ну, ты, блин, прямо внучка лесника!!! Так не бывает!

— Бывает то, что и не бывает! Пей, давай, согревайся! А еще – прекращай сушить носки на себе. Вон, смотри – кофлачи уже сохнут у печки.

— Точно – внучка лесника!

— Не трынди – лучше смени меня. Я поваляюсь, отдохну, а ты натопи мне попить и сушись. Только смотри – не строй из себя Лазо или экспедицию Скотта, курящую свои носки25. Короче, не провтыкай… «Иванэ! Нэ загасы вогню!26»

Зарывшись в кучу из кариматов, сена, рюкзаков и веревки я моментально вырубился. Это была черная яма безо всяких сновидений. Показалось, что прошла целая вечность, пока меня из этой ямы не извлек Ромка, дергая за локоть. За это время он успел подсушить, и даже немного поджарить, одежду и сварить мне «компот». Живительная влага полилась внутрь, донося тепло в самые отдаленные уголки. Нам удалось еще немного подремать по очереди и просушить штормовки, на которых все еще висели ледышки. К рассвету мы уже были в состоянии дальше передвигаться и даже натопили воды в дорогу, набрав в пластиковую бутылку, найденную в колыбе. Бутылку решили нести за пазухой, чтоб было под рукой теплое питье, сколько возможно. Высушенные обувь и одежда вернули ощущение относительного комфорта, хотя к этому времени чувствительность тела местами уже не восстанавливалась. Да и от «компотика» на душе повеселело.

Выйдя наружу, мы сразу же решили сориентироваться. Выбрав место на опушке, с которого было видно часть вершин Черногорского хребта, мы вытащили карту. Здесь даже не нужно было быть кмс по ориентированию, как Ромка – невооруженным взглядом было видно, что, спускаясь в лесу, мы все время забирали влево и теперь были у южного края хребта, у основания горы Поп Иван Марморосский. И бывшие жилища лесорубов были отмечены на карте у одного из истоков Бальсатула. Хотя мы знали точно, где находимся, нас это мало радовало. Мы понимали, насколько далеко оказались от Сереги, и как мало у нас осталось сил и энергии для того, чтоб снова подняться на хребет и вернуться к нему. Было ясно – за одни сутки сделать такой марш-бросок мы не сможем ни как. Нужно было искать разумное решение.

— Фенитас лас пеликулас, як кажуть мэксиканци27. Мы если и вылезем на хребет, то на первой же холодной ночевке нас посетят Снежные Девы.

— Да, Шура… Или Рыба Вздрец28!

— Думаю, нужно довериться инстинкту самосохранения и здравому рассудку, пока они нас не оставили, и валить за водой. Дойдем до ближайшего жилья, поедим и пойдем Серегу эвакуировать. Он, небось, за это время соскучился.

— Ага. И это он ночью от тоски выл, а не волк. А мы сможем подняться? Руки-ноги уже приморожены.

— Давай дойдем до людей, а там посмотрим. В крайнем случае, свяжемся с Козмещиком и попросим, чтоб те, кто будет выходить на хребет, развернули его назад вниз.

— Оно то понятно. Это если мы еще в Украине, а не в Румынии. Как начнем изображать из себя Лаура-Балаура и Фет Фрумоса29 перед их пограничниками!

— Так вот же – мы по карте привязались!

— Ну да, ну да. Я и говорю: «старый такой казак, шапка с красным околышем30».

— Да ладно тебе, идем уже!

И мы решили идти к людям. Карта показывала, что до Рахова, откуда по «железке» можно добраться до нашей отправной точки, больше, чем сорок километров, но на пол дороги – есть уже села. Главное, чтоб в этих селах связь была. Идти теперь было проще, хоть ноги и вязли в снегу по колено – от строений шла старая дорога вдоль речки. Она должна была рано или поздно привести к используемой дороге, где можно и людей встретить. Теперь мы шли практически молча. Сил много говорить, а тем более петь, уже не было. В какой-то момент я понял, что меня с утра преследует неприятный привкус во рту, тошнота и головокружение. В тот момент о самоотравлении у меня и мысли не было, и отсутствие стула при таких нагрузках без воды и еды казалось естественным. Да и не думал я о нем – все мысли были о том, как выйти и как там Серега. Я ведь прекрасно понимал, что, затащив ребят сюда и заварив эту кашу, был кругом виноват. А раз заварил, то нужно расхлебывать ее самому, и без потерь. Однако приливы тошноты и головокружения не отступали, и мне приходилось часто останавливаться, чтоб отдышаться и восстановиться.

— Я не руководитель, а руководятел! Нужно было сидеть в мульде и ждать погоды!

— Да ладно, Шур, попустись.

— Нэвдача спиткала украйинськых горосходжувачив31… вляпал я вас…

— «Данко! Сэрцэ згасло! Рвы пэчинку!32»

— Что-то у меня не детские «вертолеты». От голода, наверное.

— Ну, трымайся33!

Несмотря на то, что мы со старой дороги вышли на более новую, и снег был уже не таким глубоким, наш темп все более падал. Особенно мой. Я все чаще теперь останавливался.

— Ромка! У меня есть хорошая идея! Я сейчас иду слишком медленно и тебя задерживаю. Давай я пойду своим темпом, а ты своим. Быстрее выйдешь к людям, а потом вернешься.

— Спрячь свою идею в одно интересное место! Мы пойдем вместе!

— Да ладно тебе! Я не хуже тебя знаю, что разделяться нельзя… просто так вернее.

— Нет! Мы пойдем вместе! Я тебя не брошу здесь!

— Ладно, давай немного пройдем вместе, а там посмотрим.

Мы шли еще не известно как долго. То вместе, то Ромка отрывался метров на двадцать и останавливался ждать меня. У меня уже был стойкий шум в ушах, а перед глазами плыли разноцветные пятна. Я снова и снова втыкал в снег ледоруб и садился сверху отдышаться и попить. Натопленная вода закончилась, и теперь мы грели за пазухой воду, которую набирали из речки. Я заметил, что питье на некоторое время облегчает мое состояние, хоть жажды и не утоляет.

— Ромка! Ты все-таки иди уже.

— Куда я пойду без тебя!?

— Я тебя задерживаю и уменьшаю общие шансы. Если ты пойдешь быстрее, то общие шансы увеличатся. Теория вероятности.

— Омар к Хайям твою теорию… идем.

И так мы сидели на ледорубах и убеждали друг друга, пока вдруг в лесу не раздался какой-то звук. Мы замолчали. Звук повторялся и приближался. Больше всего он был похож на клацанье садовых ножниц или звонкое лязганье зубов.

— Это волки?

— Кто его знает…

— Наверное, нас учуяли и клацают для устрашения.

— Нет, это птица клест.

— А они здесь водятся.

— Не знаю…, шишки ведь есть. Волки точно водятся. Но человек не их естественная еда.

В этот момент ситуация нам вовсе не казалась комичной. Я чувствовал прилив адреналина и шевеление волос под шапкой. И откуда только взялись силы!? Мы быстро встали и бодро зашагали вниз по дороге, громко напевая. Некоторое время звук сопровождал нас, а потом отстал и исчез. Пока не иссяк заряд адреналина, мы энергично шли то, запевая, то намеренно громко говоря. Вскоре мы вышли к перекрестку, у которого был вкопан столб, изрезанный русским матом. Ромка схватился за столб.

— Ура! «Совок»! Ридна Ненька34!

— Ты что, правда, думал, что мы в Румынию могли зайти?

— Так ведь до нее 6 км от Чарногоры, кто знает!

— Я ж привязку показывал…

На перекрестке лесная дорога вышла на более посещаемую – на ней были видны следы лесовоза и старые следы лыж. Мы выбрали направление по падению воды и поплелись дальше. По дороге нам встретилась пара пустых колыб в отличном состоянии. Но они сейчас нам были не нужны – нам были нужны люди и еда. И мы шли к ним, почти на «четырех» – опираясь на ледоруб и палку. Уже практически в темноте мы вышли к следующему перекрестку, с которого дорога со свежими следами машины расходилась в двух направлениях. Какое-то время мы отдыхали, упавши в сугроб, и ни как не могли определиться – куда же теперь идти. Но вдруг мы услышали характерный звук далекой бензопилы, доносившийся из ущелья, куда уходила левая дорога. Долго думать не пришлось – мы черепашьей рысью радостно «ринулись» на звук бензопилы.

Лесорубы некоторое время стояли в нерешительности, глядя, как на лесной ночной дороге появилось два тела, решительно изображающих из себя Алексея Мересьева в двойном экземпляре. Наши слабые окрики не были слышны даже с расстояния нескольких десятков метров. Наконец они прянули нам на встречу. Один (наверное, бригадир) шел впереди.

— Слава Иссу!!!

— Навикы! Хлопци, видки вы ся звалылы!?

— З хрэбту. Йшлы з Говэрлы на Пип Иван. Наш товарыш ся залишив на хрэбти – нас чэкати. Нэ змоглы ся пробыты до нього… мусылы йты долу та без йижи. Дэ-килька днив йшлы без шляху. Ось-но выйшлы…

  • Йой, хлопци, вы розум маетэ? Най бы тэ шляг трафыв35!!! То вы зголоднилы…

На самом деле в словах встретивших нас лесорубов не было и тени порицания, но сочувствие. И, как у большинства горцев, почти полное непонимание – зачем это люди в такую пору ломятся вверх без видимой надобности и с таким риском. Редкий гуцул среди зимы попрется на высокую безлесную вершину, просто ради интереса.

— Ходимо до вогню до ватры, хлопци, та подивимось-но що маэмо пойисти…

— Вам ныни звычайнойи йижи нэ можна. Ось – молоко кыслэ. Шлунок видийде вид голоду – потим вжэ сальця з хлибом врижэмо, ба щэ чогось36!

Мужики подвели нас к потрескивающему костру и отпоили кислым молоком, которое показалось нам тогда напитком богов. Тут же по телу начало растекаться блаженное тепло, в голове прояснилось и вернулось ощущение реальности происходящего. Потом горцы напоили нас чаем с гвоздикой и зверобоем, и дали нам копченого сала с хлебом, но посоветовали сразу не наедаться после долгого голодания, чтоб не испортить желудки и не заходить в теплушку, пока не добрались до относительной цивилизации, чтоб раньше времени не распухли наши обморожения. Там уже можно будет обработать повреждения. Нам повезло в том, что была вероятность последнего рейса лесовоза, и лесовоз таки появился, разливая гулкий рокот мотора по ближним ущельям и выхватывая из темноты заснеженные ели и смереки лучами фар. Лесовоз быстро загрузили, и мы забрались в кабину, закрепив рюкзаки. Мы поблагодарили лесорубов, пожелали им легкой и скорой вахты и отправились к ближайшему кордону лесников, поскольку дальше нам с лесовозом было не по пути. Монотонный гул двигателя и относительное тепло быстро нас вырубили и, провалившись в черную пустоту, мы и не заметили, как приехали на кордон. Водитель, зная ситуацию, много не расспрашивал, а дал поспать в дороге, просто молча сокрушенно покачивая головой. Выходить из машины было очень тяжело – ноги и руки были, словно ватными и не хотели подчиняться. Водитель, постучавшись, вошел в добротную избу лесника, презентуя незваных гостей – голодных и обмороженных «файных хлопцив» и «орлив». Лесник жил здесь со своей семьей – женой и двумя детьми младшего школьного возраста, контролировал транзит транспорта, вывоз леса и неприкосновенность заповедника. Он был невысок ростом, худощав и очень энергичен, с выражено добрым взглядом, особенно когда смотрел на детей. Одним взглядом отправив супругу накрывать нам на стол, он усадил нас возле жарко натопленной печи и принялся помогать развесить вещи для просушки и все качал головой, как и водитель и глубоко вздыхал. В пару мгновений стол уже благоухал всяческой снедью, от которой у нас случился культурный шок. Все – от супа до тушеной картошки и еще, Бог знает чего, было исключительно вкусно. Глаза были способны поглотить все, но отнюдь не наши ссохшиеся желудки…. Поэтому мы ели в несколько подходов. Хозяин смотрел на нас своими грустными добрыми глазами и не спешил с расспросами, пока мы не утолили хотя бы частично свой голод. Потом, конечно, он начал засыпать вопросами в мельчайших подробностях. Особенно его интересовало то, как мы ночевали в горах без палатки, теплых вещей, еды и огня, когда температура на его термометре колебалась последние два дня между 37-ю – 38-ю градусами мороза. Он посоветовал приезжать к нему с поздней весны до ранней осени на спелый сыр, ягоду, грибы и приемлемую погоду и крепко задумался о том, что же делать дальше. Его радиостанция для связи с районом вышла из строя.

Другой связи не было. Оставалось одно – ждать попутного лесовоза до Рахова и ехать к спасателям, чтоб те связались со спасателями Лазещины и Ворохты. Те, в свою очередь, могли бы попросить проходящие группы (если таковые выпустятся на хребет) развернуть или забрать Сергея в Козьмещик. Мы очень надеялись, что он перенес эти дни не горше нас и пребывал в добром здравии. Мы продолжали медленно, но уверенно подрывать продовольственные запасы лесника. Тем временем в тепле, обморожения наши начали не по-детски саднить, а лица распухли до вполне «бурятского» вида, от чего мы стали невероятно похожи. Кисти распухли так, что пальцы уже не могли держать ложки, а кулаки не сжимались; и мы кое-как зажимали ложки между ладоней, чтобы можно было, хоть как-то, есть. Ноги отекли и не вмещались в обувь, поэтому до ветру ходили просто в пластиковых «мыльницах» на ногу в подсохших больших шерстяных носках. Сказать, что наша походка преобразилась – ни чего не сказать :-)

Спать нас уложили на лежак прямо у натопленной печи, но озноб унялся только к середине ночи, и его благополучно сменила ноющая боль во всех обмороженных местах. Однако, не смотря на все это, ночлег нам казался просто королевским! На следующее утро, ближе к обеду, наконец, появился попутный лесовоз, которым мы и отправились в Рахов, простившись с хлебосольными и гостеприимными хозяевами, от всей души поблагодарив их и пожелав им всяческих благ. Урал с хрустом крошил края снежной колеи, а мы сквозь заплывшие веки смотрели на удаляющийся от нас разом с Серегой хребет и на проплывающие мимо, словно во сне, первые селения. Ближе к вечеру мы были уже на окраине Рахова. Водитель поехал своей дорогой, предварительно пояснив, как отыскать местных спасателей. Не без опаски мы поднимались по крутой лестнице в штаб КСС. Здесь нам предстояло отгрести в полный рост за все содеянное – от самовольного выхода на хребет, до брошенного под танки необстрелянного бойца. В основном отгрести мне, как руководителю и организатору. Смотря на события задним числом, думаю, что уж слишком нас по-доброму приняли. Ну, пожурили немного, не без того. Возможно, большую роль сыграл наш живописный вид. Оказалось, что начальник районной КСС на «больничном» и мы свалили все на голову его зама. Мышко Мыколайовыч оказался чрезвычайно отзывчивым, контактным и энергичным человеком. Его эмоции и нескончаемые комментарии каждого текущего момента просто поражали своим шквалом. Этот шквал заставлял некоторые подробности рассказывать по нескольку раз, пока спасатели не построили более-менее адекватную картину происшествия. Сразу после того, попутно поя нас чаем, оказывая первую помощь и чем-то подкармливая, зам связался с областным начальством на предмет разрешения выхода группы на поисково-спасательные работы. По результатам связи хребет был еще закрыт по погодным условиям и группы пока на него не выпускались. Лишь группу какой-то политической партии должны были выпустить на Говерлу сквозь туман, в виде исключения, а о Сергее не было ни каких новостей. Начальник службы, находящийся в Ужгороде, сказал ждать его приезда. По дороге он планировал захватить кроме ужгородских еще мукачевских спасателей. Дело оставалось за разрешением из Киева от руководства МЧС. Вот тут и начались бюрократические хитросплетения: МЧС просил разрешения от советника президента по чрезвычайным ситуациям, тот в свою очередь, разрешил приступать, только на условиях, что киевская милиция подтвердит, со слов родственников, отсутствие Сереги в Киеве – может он уже давно дома. Киевская милиция, добрая душа, порадовала его родителей тревожными расспросами и, в свою очередь, попросила местную милицию «принять» нас и оформить «пропажу человека», попутно заподозрив, что в ходе путешествия стал он нам весьма не люб, от чего мы его на хребте и порешили, а, порешивши, в снегу же и прикопали. Короче, типичный милицейский ход мысли ☺. Как ни крути, а в милицию идти нужно. Там нас ждало невероятно приятное разочарование. Западно-украинская милиция отличилась крайним гостеприимством и, заводя дело с подозрением в порешении боевого товарища, устроило нас на временное проживание, до выяснения обстоятельств, в ближайшей турбазе. Лейтенант сурово попросил администратора обеспечить нас номером с удобствами и самоваром. Первый культурный шок был от номера с коврами, душем и туалетом. А второй – от майора милиции в отделении. Он долго всматривался в мою обмороженную, бородатую и очень давно нестриженную «репу» и когда я уже был готов быть узнанным «особо опасным рецидивистом», то услышал такое, от чего чуть не упал со стула: «Та вы, панэ, знаетэ на кого схожи? На Рэйнхольда Мэсснэра!». В довершении всего милиция расспросила, не голодны ли мы и пообещала в случае ненахождения Сергея (а все деньги были у него) организовать нам шаровую посадку в поезд до Киева. Все бумаги были быстро составлены, а мы – отпущены назад в КСС. До полуночи начальник КСС области был уже в Рахове с кипой карт и подмогой. Можно было бесконечно восхищаться работой спасателей – быстрой, слаженной и бескорыстной, поскольку им тогда уже два года не платили зарплаты, и они были вынуждены даже снарягу покупать за собственные деньги с подработок, оторванные от семей. К выезду были подготовлены две «буханки» – полно-приводные микроавтобусы УАЗ. Еще нужно было согласовать свои действия с ивано-франковскими спасателями – ведь мы выдвинулись с ивано-франковщины, а оказались в Закарпатье. Но главное – разрешение было получено!!! Напоследок, я с начальником еще поколдовал над картой. Начальник ненадолго задумался и спросил, в состоянии ли я ехать сними, чтоб вернее отыскать место. Конечно, я был готов ехать – ведь сам заварил эту кашу! Он, было, хотел не будить Ромку, притихшего в арендованном пуховом спальнике, как вдруг оттуда раздался вполне бодрый голос Ромки: «А я тоже поеду!» Спасатели, только рассмеявшись, переглянулись, а мы, насколько могли, быстро засобирались.

Но вот мы тронулись, возглавляемые седым суровым начальником из Ужгорода, поглядывающего устало поверх очков, под нескончаемые шутки спасика Васыля из Мукачева, бывшего десантника – кучерявого усача балагура. Где-то после двух ночи мы были уже на лазещинском АРП. Вот где нас ожидала настоящая взбучка!!! Я до сих пор не знаю, как начальник АРП не надавал нам по шее…. Он был настолько грозный, насколько и здоровенный. Под ним не то, что стул – даже пол прогибался. Однако вместо раздачи затрещин нас, как и всех остальных, усадили за огромный стол, и давай откармливать перед выходом. Откармливались мы с пребольшим удовольствием. Пониженная температура приглушала ощущения обморожений, но меня по-прежнему не отпускала навязчивая тошнота, шум в ушах и неприятный привкус во рту, которые накатывали приливами, что начались еще до выхода к лесорубам. Меня это несколько удивляло – ведь мы относительно плавно вышли из голода и уже начали нормально питаться. И только к рассвету, уже на тропе северного отрога Говерлы, ко мне пришло осознание причины неприятных симптомов – это было самое обыкновенное самоотравление! Обычно, организм, лишенный пищи, переходит на внутренние запасы: расщепляет «быструю» глюкозу, затем перегоняет на новую глюкозу гликоген, запасы которого черпает из крови, печени и так далее. Если в это время есть еще и высокие нагрузки, и токсины естественным путем не выходят, то ослабленная печень с трудом выдерживает такой удар. А поскольку я все предыдущее время не ел, но «пахал», то и естественных позывов не испытывал. Вот мне и пришлось отстать от вереницы спасотряда, чтоб вытоптать площадку в снегу по грудь для осквернения горы… Самый мягкий из комментариев, доносившихся ко мне от остановившегося на перекур спасотряда, был про Данилу Мастера и Каменный Цветок. Был даже совет помочь себе ледорубом. К счастью, обошлось без таких радикальных средств. В течение получаса все симптомы исчезли, и я почувствовал прилив сил и бодрости – просто какое-то локальное просветление. Ко всему прочему очень сильно мобилизовало переживание за судьбу нашего напарника. От границы леса висел молочный туман, но проторенная тропа, часам к десяти утра, вывела нас на вершину. Здесь мы встретили восходителей, занесших флаги той самой партии, о которой мы слышали вчера вечером. Туман висел в полном безветрии, и было довольно тепло – не более десяти градусов мороза. Партийным восходителям можно было бы позавидовать, если бы не туман. Немного передохнув и связавшись по рации с базой, мы выдвинулись далее на хребет, спускаясь с Говерлы. Далее мы разбились на тройки и стали прочесывать правый склон хребта, по ходу. В передовой тройке был десантник из Мукачева, Ромка и я. Мы просто рвались вперед, не чувствуя обмороженных ног, но каждый раз, когда из тумана выплывал корявый фирновый заструг или заледенелая лапа джерепа, то темп наш резко падал, так как перенапряженная психика рисовала в видении то скрюченное тело, то торчащую из снега застывшую руку. Тогда комок подкатывал к горлу, и сердце стремилось куда-то выпрыгнуть. Наконец под ногами появился знакомый рельеф с уклоном, как возле нашей мульды, даже нечто похожее на следы. Вот уже в тумане проступает сама мульда под скалой, мрачно похожей на обелиск. На таких камнях обычно прибивают таблички из нержавейки…. Все это сильно сгущало краски, чувствовалось, что подступают слезы. Васыль быстро ринулся к мульде, угадывающейся в тумане, и исчез из виду. Через небольшой промежуток времени из тумана раздался бодрый выкрик:

— Е!!! Всэ добрэ!!! Я ж казав, що вид старого вовка в ридных горах ни що нэ сховаеться37!

После окрика сразу отлегло и мы с Ромкой более смело спустились в мульду. Все вокруг было испещрено результатами зодчества Сереги, выветренными грибообразными столбиками от его многочисленных следов и другими желтыми столбиками, которые остаются (после естественных процессов жизнедеятельности) смерзшимися, когда сильный ветер уносит весь не зафирненный снег, а из фирна ваяет заструги. Нужно сказать, Серега поработал на славу: в снежном склоне красовалась целая пещерная система с помещением для палатки, «кухней» и «туалетом», чуть на удалении. Однако ни Сереги, ни, практически, ничего из вещей внутри не было. Только небольшой Ромкин мешок и мой котелок с запиской в нем. Еще рядом лежало пару бутылок с замерзшей минералкой. Вскоре подтянулись и другие спасатели, что были неподалеку. Остальных по рации остановили и развернули. В записке значилось, что, просидев несколько дней в пещере, переждав снежную бурю, Сергей покинул лагерь с группой туристов-лыжников из Одессы, которые его здесь нашли, и отправился с ними через Черногору в город-герой Рахов. О могучей силе духа Сереги говорило не только его снежное зодчество в виде пещер и кладок из снежных блоков, но и формулы по Теоретическим Основам Электротехники, усеявшие стенки пещеры. Просто какой-то заключенный Кибальчич38! Как он еще не дошел, чтоб начать конструировать реактивный летательный аппарат из «Шмеля»!? Бурная радость о том, что Серега жив, сменилась бурной радостью о том, что доблестные одесситы не только Серегу эвакуировали, но и практически всю снарягу. Сейчас нам было совсем не до переноса грузов. Потом наша бурная радость сменилась недоумением: как бы мы были счастливы, если бы решили идти не к людям, а пробиваться на хребет в лагерь. Очень живо нарисовалась оптимистичная картина – два голодных, обессиленных и обмороженных идиота в опустевшей пещере возле пустого котелка. Однако было очевидно, что Сергей поступил правильно: за столько дней мы должны были или выйти к людям или выйти в Страну Вечного Лазания – далее не было смысла ждать. Ликование спасателей тоже скоро сменилось негодованием – по поводу самодеятельной группы из Одессы, обошедшей все кордоны и КПП и самовыпустившейся на закрытый хребет. Покинуть пещеру удалось лишь после того, как нам с Ромкой удалось убедить спасателей, что в бутылках не самогон, а минералка. Уж очень им не хотелось в это верить. Теперь нам снова предстояло траверсировать Говерлу (для меня с Ромкой – уже в третий раз за выезд). Спустившись с Говерлы по набитой тропе к границе леса, весь спасотряд собрался и пересчитался, так как туман все еще висел на горе.

Здесь же произошло первое массовое возлияние по поводу того, что спасы закончились благополучно, главное – без жертв. Потом мы, каждый в своем темпе, отправились к «буханкам», ожидающим нас в Козьмещике. Здесь нас ждал дополнительный подогрев в термосах – местный чай с гвоздикой и зверобоем. Когда все собрались, мы загрузились по машинам и поехали назад в Рахов, по дороге забросив местных спасателей на лазещинский АРП. К вечеру мы были уже в своих апартаментах, где наших сил хватило лишь на чай и небольшое количество еды, которая появилась у нас в последнее время (благодаря добрым людям) и мы мгновенно вырубились после такого фантастического марша. Если бы мне кто сказал, что мы будем в состоянии еще раз зайти на хребет после наших злоключений и в нашем состоянии, то я бы, как минимум, не поверил.

Вдруг, кто-то включил утро – позднее, с ясным глубоким небом, залитым солнечным светом, с капелью и шумом горной реки, разрезающей готический Рахов. Нужно было вставать и идти в милицию, показывать Серегину записку – снимать с себя подозрения, в которые, если честно, то и сама милиция не верила, но служба есть служба. Все тело было, словно чужое и мы с большим трудом собрались и криво поковыляли в милицию, обращая на себя внимание прохожих своим жутким видом.

Казалось, что радости нет предела: Сергей жив и на поруках одесситов, записка у нас на руках, погода чудесная и столько замечательных людей вокруг… и мы живы тоже, вроде. Но не тут то было! Мы были в самом центре Рахова, на самой, что ни на есть центральной улице и услышали вдруг позади голос, который было не перепутать ни с одним другим голосом. Голос, о котором мы так долго гадали – услышим ли еще его!

Чуть позади, на противоположной стороне дороги, в окружении шумных одесситов возвышался наш, почти двухметровый Серега в своей красно-белой моджахедке, пошитой бабушкой, и что-то рассказывал им, бурно жестикулируя!

Одного выкрика хватило, чтоб мы трое оказались на середине дороги, меж двумя тротуарами, создавая препятствие возмущенным водителям…

Вот теперь-то мы отведали радости, как она есть! Живой!!!

Эмоции овладели нами на столько, что мы на какое-то время даже забыли, что стоим посреди дороги, тряся друг друга за плечи и выкрикивая всевозможные междометия.

Наконец, одесситы вернули нас на планету, радостно сообщив нам, что если мы и дальше будем находиться на проезжей части, то найдется, в конце концов, водитель, что нарушит нашу бурную манифестацию и тупо нас переедет. Мы поспешили на тротуар. Потом последовал не длинный и сбивчивый рассказ, о том, как одесситы с водораздела хребта увидели человека, неистово машущего руками и кричащего, почти, как Семен Фарада, «Люди!!! Люди!!!». Тревога, возникшая у одесситов после поведанной Сергеем ситуации, сменилась конвульсивным смехом, когда они выяснили, что все время, ожидая нас в непогоде, Серега читал единственную в наличии книгу – «Один в Антарктиде». Сереге было не до комизма, так как он тогда нас практически уже «похоронил». Выдав Сереге запасные лыжи, они разделили меж собой нашу снарягу и забрали его с собой до Рахова, в надежде на месте выяснить, что делать дальше. К спасателям они не собирались, так как вышли на маршрут, не смотря на предупреждение в Ворохте о повышенной лавинной опасности. Поэтому более всего был озадачен Серега. Ко всему прочему, он до последнего момента не знал, живы ли мы, а мы, в этом плане, были в более выгодной ситуации с запиской на руках. Поблагодарив одесситов за живого и здорового напарника и вынесенное снаряжение, мы, радостно вцепившись в Серегу, потащили его в милицию, как веский аргумент, что мы его не закопали, а одесситы пошли на вокзал, где были их и наши вещи. По дороге мы понемногу остужали бурную радость товарища выкладками, что вряд ли бы мы, вот так вот вместе, радовались, если бы стали пробиваться к нашему лагерю, а не к людям и нашли бы там пустую фортификацию и желтые столбики. Хотя бы немного еды, примус и что-то из теплых вещей!

Но все хорошо, что хорошо заканчивается! Сильно мы Серегу не донимали, поскольку считали, что он пережил больший стресс, чем мы. Точно, что «Один в Антарктиде».

В милиции были быстро и радостно «закрыты» все бумаги, а вот в КСС появление Сергея вызвало настоящий взрыв. Главной причиной, правда, был выход накопившихся эмоций спасателей в направлении несанкционированной группы, которая вопреки правилам, для подобного случая, не вернулась в Козьмещик с найденным Сергеем и не заявила в АРП о пропаже двойки и даже, спустившись в Рахов, не заявила в местной КСС. Серега попытался заступиться за одесситов-спасителей, но попал под такую горячую руку Мышка Мыколаевыча, что лучше и не вспоминать. Мы с Ромкой уже получили свою порцию за разделение группы и оставление одного участника на хребте и тихонько помалкивали. Но как ни крути – все сложилось, как нельзя лучше. Все целы и живы. Просто, если бы группа повернула в Козьмещик и связалась со спасателями АРП, а те, в свою очередь, с раховскими, то не было бы «холостого» выезда на поиски с затратами людских и прочих ресурсов. Зам не унимался, а мы всевозможными знаками убедили Серегу молчать и не возражать. Потом зам решительно отправился вместе с нами на вокзал, вычитывать «скрывающихся» одесситов. Нам было крайне неудобно: с одной стороны ребята, здорово нас выручившие, с другой – спасатели, сделавшие для нас ни сколько не меньше. Но к счастью, одесситов вычитали лишь для проформы, поскольку было видно, что на душе у зама уже перегорело и он сам рад, что все живы и здоровы, включая новоявленную группу. Мы забрали наши вещи и потащили их на турбазу, чтоб распределить по рюкзакам и, напоследок, попользоваться местным самоваром и прочими удобствами типа горячего душа. Уходя, мы искренне поблагодарили администрацию турбазы, но уходили, слегка вжав головы, поскольку после нас в номере осталась очень стойкая смесь запахов бензинового шмеля и наших одежд, далеко не первой свежести. Простившись еще раз со спасателями, и поблагодарив их, мы пообещали больше ничего подобного не вытворять и при возможности отблагодарить более веско.

После этого мы присоединились к одесситам в ожидании ночного поезда. Чуть позже подошла группа из Прибалтики и еще какие-то туристы, с которыми мы пели песни Аквариума под аккомпанемент Ромкиной гармоники. Поезд нагрянул как-то внезапно, когда большая часть народа успела заснуть на рюкзаках и карематах и мы, едва проснувшись, сообща начали забрасывать рюкзаки по вагонам, которые вскоре повезли нас во Львов. Там мы расстались со своими новыми знакомыми и компании разъехались, каждая в своем направлении. А нас ждал Киев. А может, и не очень ждал. По крайней мере, нам этого хотелось.

Послевкусие

А дома было все, словно на другой планете. Все вокруг были погружены в суетные дела, а ты смотришь на все, как из скафандра и друзья не могут понять, почему ты такой не разговорчивый, почему не осыпаешь, как обычно, рассказками. Смотришь и не веришь, что скоро и сам будешь так бегать, искренне веря, что все это и вправду существует. Некоторые вещи быстро возвращают в «этот» мир. Как оно было у Сереги – не знаю. А меня и Ромку вскоре ждала в Николаеве взбучка. Ромку – от родителей, а меня – от (тогда еще) жены. За то, что в контрольный срок не вернулись и ни чего не сообщали о себе. Ну а мы не спешили рассказывать о подробностях, хотя о них и без того красноречиво рассказывали наши обморожения. Ромка доставил огромный профессиональный интерес одному николаевскому хирургу, обратившись с обморожениями второй степени, где и первой-то никто, от родясь, не видывал. Откуда они в краю персиков и винограда? А я поверг в шок своего киевского хирурга, лечившего мою травму перед выездом. Заваливаю, значит, ковыляя, в давно хорошо знакомый кабинет, а хирург делает большие глаза: «Тебя до сих пор хромота не отпустила!? Я же сказал интенсивно разрабатывать сухожилие!». А я, с ехидной улыбочкой, извлекаю ему свои ступни да пальцы…. Теперь, уже, его глаза стали больше его очков: КАК!? И… ГДЕ!? И он, и медсестра вполне синхронно взялись за головы.

К нашей радости у нас обошлось без «кромсаний», все быстро зажило, и, в место сошедших, выросли новые ногти. А спустя несколько дней, «Киевские Ведомости» пестрели, на первой странице, насквозь лживой статьей о наших злоключениях. Поход в редакцию ничего не дал, кроме чая с печеньем – сказали, что не виноваты и что все – дело рук собкора. Однако извинились. Серега дал слово веско «выставиться» раховским спасателям (позже ему это успешно удалось, как работнику крупной вино-водочной компании).

Очень скоро мы были готовы строить новые планы на новые выезды и выезжать.

И мы делали это!!! Конечно, усвоив опыт бесславного приключения. Но все же – положительный опыт. Ведь то, что нас не убивает, то делает нас сильнее. Может быть…

Ведь поднимаясь на ступеньку выше, альпинист открывает не только новые горизонты опыта, но и новые горизонты опасности. Примером то, что уже через пару лет Серега будет «лететь» (и «зарубаться» в последний момент) с Эльбруса, а Ромка – то же самое – со Шхары. Не знали мы тогда, что мы будем последними, из общавшихся с той двойкой польских альпинистов: одного из их найдут летом «по птицам» в лавинном конусе под Говерлой, а второй так и останется пропавшим без вести. И не знали, что одно лето из вереницы будущих выездов, станет навсегда черным – из которого Безенгийская Стена уже не отпустит моего друга и напарника, с которым мы когда-то рубились сквозь карпатскую бурю, снег и мороз.

В 2007 году я любовался тянь-шаньской Мраморной Стеной и вспоминал, что Ромка был на ней еще до наших Карпат. Ведь сколько общего и сколько различного в разных горных системах! И еще я вспоминал слова Ромки, сказанные незадолго до последнего выезда:

— Да, мы вышли.

И я вышел, потому, что знал наверняка – ты выйдешь, потому, что у тебя была веская причина: тебе было, зачем это делать! Но знаешь, Шура, иногда мне кажется, что мы уснули на первой «холодной ночевке» на Черной Горе и еще не проснулись, а все, что происходит – это наш сон. Сон, местами такой классный и реалистичный, что очень страшно снова проснуться там…

  1. Один из районов Киева, место расположения спорткомплекса авиационного университета 

  2. Шутливо, национальный мужской головной убор афганских, пакистанских племен 

  3. Местное название горных открытых альпийских лугов (укр.). Здесь и далее для близости передачи звучания сохраняются местные названия – в русской транскрипции 

  4. Обычно симптомы горной болезни начинаю проявляться с высоты 3000 – 3500 м при отсутствии должной акклиматизации. В Карпатах высотная граница может падать в силу географического положения. Карпаты преграждают путь атлантическим влажным массам воздуха, в которых дыхание более затруднено, чем в сухих массах. Так же, при попадании в области с повышенной положительной ионизацией, возникают схожие симптомы, уже начиная с высот от 1500 м над уровнем моря. 

  5. Колыба – местное название горно-лесной хижины (укр.). Рубленая изба, которой пользуются с весны до осени пастухи. Часто топится по-черному. Имеет очаг, нары, стол, лавки и люк в крыше для вентиляции. Часто колыбы бывают разорены или сожжены матрасниками. 

  6. Альпийка, джереп – густые заросли кустов на альпийских лугах. Здесь – карликовая сосна. Также представлены можжевельник, ольховник и рододендрон. 

  7. Местное название фирновых образований, часто напоминающих оперение крыльев. Возникает в силу конденсации атмосферной влаги и последующем ее послойном намораживании на выступающих частях рельефа. По происхождению схоже с хибинской изморозью. При попадании восходителя в зимние облака иногда грозит обледенением одежды и снаряжения. 

  8. Начиная с года повествования, и по 2005 год, наша команда «Traverse», кроме деятельности в других горных регионах, в разных составах, целенаправленно исследовала высшие хребты украинских Карпат на предмет зимних альпинистских ресурсов. Были пройдены все классифицированные зимние альпинистские маршруты, а так же много новых или тех, о прохождении которых до нас было неизвестно. Часть из них была совершена в сольном стиле. В их числе – зимний нон-стоп сольный траверс хребта Чарногора за 11часов 40 минут. В связках и сольно проходились маршруты по скальным контрфорсам на вершины Кизлы, Говерла, Петрос, Гутин-Темнатик, Рэбра, Брэцкул и др. 

  9. Как бы не так! (укр.). 

  10. Палатка (пол.). 

  11. Очень нехорошо… Пожалуйста – чай (пол.). 

  12. Удачи! (англ.). Пока! (пол.). 

  13. Ну, конечно же! (укр.). 

  14. Óдин – один из верховных воинственных богов дохристианских скандинавов. По преданиям был одноглазым. 

  15. В ламаистическом буддизме – Сокровище Мира, рассеивающее мрак, зло и невежество. 

  16. Там же – мистические потусторонние свирепые существа. 

  17. В силу географического расположения, горы побережья Чукотского и Восточносибирского морей славятся ветрами, значительно превышающими скорость 50 м/с. 

  18. Плохо (тюрк.). 

  19. Хорошо (тюрк.). 

  20. Смэрэка – карпатский вечнозеленый эндемик, близкий родственник обычной ели. 

  21. Хижина (укр.). 

  22. Тайник; здесь – землянка повстанцев (укр). 

  23. Сарай, загон для скотины (укр.). 

  24. Пурговка – текстильная маска, защищающая лицо от мороза и ветра. 

  25. Во время экспедиции Скотта к Южному Полюсу, команда «северной партии Кэмпбелла», оставшись без табака, скурила сначала сенные утеплители, а потом – вязаные носки. 

  26. Фраза из фильма «Тени забытых предков» С. Параджанова. 

  27. Конец фильма! (исп.). 

  28. Персонаж альпинистского эпоса. 

  29. Персонажи молдавско-румынского эпоса. 

  30. Фраза врача, героя Г. Буркова из фильма «Гостья из будущего» 

  31. Неудача постигла украинских горовосхотидетелей (укр.). 

  32. «Данко, сердце погасло – вырывай печень!» – Фраза из пьесы-пародии «Данко» Л. Подервянского (укр.). 

  33. Держись! (укр.). 

  34. Общеупотребительное на Украине – Мать-Родина (укр.). 

  35. Здесь, в ходе общения с лесорубами, кратко излагается наша ситуация. 

  36. Здесь, в ходе общения с лесорубами, они предупреждают об осторожности при выходе из длительного голодании при высоких нагрузках. 

  37. Есть, все хорошо! Я же говорил, что от старого волка в родных горах ни что не спрячется! (укр.). 

  38. Один из «отцов» мировой космонавтики, по совместительству революционер, до самой смерти проводил научные расчеты – даже в камере перед казнью – ключом по стене.